— Мы получаем знаки на его машину, — продолжает Марго, пытаясь завязать разговор, как я предполагаю, или просто хочет сменить тему разговора.

Папа Дженсена усмехается.

— Я даже не могу управлять этой чёртовой штукой, а они всё ещё заставляют меня обновлять знаки.

— Я вожу её, — заявляет Марго, и по тону её голоса, похоже, не в первый раз. — Или, может, ты хочешь, чтобы я прекратила бегать вокруг тебя?

Он посылает ей гримасу, и она делает то же самое в ответ. И хотя отец Дженсена не может этого видеть, он хихикает так, будто всё видит.

— Мы собираемся перекусить тут рядом, когда закончим здесь, — говорит папа. — Присоединяйся к нам.

— Ох, я...

— Я настаиваю, — добавляет он твёрдо, напоминая мне своего сына, а также дочь.

— Ты можешь с таким же успехом сдаться. Он настойчивый и упрямый.

*

Примерно час спустя, мы сидим в кабинке закусочной, прилегающей к DMV (прим. ред.: Department of Motor Vehicles — Департамент штата по регистрации транспортных средств). По мне стекают капельки пота, потому что в этом ресторане нет кондиционера, и ещё потому что я нервничаю, ожидая сверхъестественной силы восприятия отца Дженсена. Если он снова начнёт меня читать, я уйду. Я решила это пятьдесят пять минут назад, когда он вынудил меня согласиться на ланч.

— Чувак, это место — дыра, — произносит он, барабаня ладонями по пластиковой столешнице.

— Ты его выбрал, — решительно ворчит Марго.

— Откуда вы знаете? — спрашиваю я с любопытством. Не знаю, грубо ли спрашивать об этом или нет. Мне так давно не приходилось беспокоиться о своём воспитании, что я немного позабыла манеры.

— Дешёвые столы, — просто говорит он, сжимая кулак и стуча костяшками. — Воздух плотный от сала. Мои туфли прилипают к полу. Я чувствую запах сигаретного дыма за спиной — вероятно, официантка сделала несколько затяжек в туалете — который отличается от дыма, исходящего от подгоревших яиц на кухне. Виниловые сиденья потрескались в хлам и впиваются мне в зад. И здесь нет кондиционера.

— Вау, — выдыхаю я, всерьёз впечатлена. Всё, что приметила я — это нехватку воздуха и плохой декор.

Он усмехается, выглядя в точности, как Дженсен, когда тот становится дерзким.

— Это дар слепого.

— Как вы это делаете? — спрашиваю я мягко. — Принимаете всё спокойно и легко? Это так сильно давит на Дженсена, но у вас, кажется… всё хорошо с этим.

У него появляется складка между бровями, и он немного наклоняется голову набок.

— Он сказал тебе? — папа кажется удивлённым, и я не могу понять почему.

— Да, пигментный ретинит, правильно?

Он кивает, его глаза светятся. Его адамово яблоко поднимается и опадает, когда он резко сглатывает. Ставит локти на стол и приближает своё лицо к моему.

— Как он справляется? — спрашивает он, весь его обычный юмор и поддразнивание пропадают. Его напряжение вызывает нервную дрожь в моём желудке.

Официантка останавливается возле нашего столика, щёлкая жвачкой, и разговор откладывается, пока мы делаем заказ. Но как только она уходит, и раздаются её шаги, сопровождающиеся звуком прилипания к полу, отец Дженсена снова наклоняется ко мне.

— Мне всегда было легко принять то, что однажды я буду слепым. Я наблюдал, как мой отец проходил через это, и его отец до него, и я усвоил, что делать, а чего не делать, — он сокрушенно пожимает плечами, и всё, что я могу сделать, это уставиться на него. Моя кровь холодеет, когда я прокручиваю в голове его слова, пытаясь понять их смысл.

Я наблюдал, как мой отец проходил через это, и его отец до него.

— Это полная хрень, но всё так, как есть, — продолжает он, сжимая и разжимая кулаки. — Думаю, я просто надеялся, что он увидит это. Дженсен наблюдал за мной, и знает, как я ценил своё зрение, пока оно у меня было, но моя жизнь не закончилась вместе с потерей зрения. Я всё ещё я. И когда придёт его время, он останется тем же, но только если отпустит свой гнев, — папа грустно качает головой. — Он просто такой ожесточённый. И вот что его погубит. Не болезнь.

Я делаю судорожный вдох и прижимаю пальцы ко лбу. Они ощущаются ледяными на моей разгорячённой коже. В голове так много мыслей, что трудно сосредоточиться на какой-то одной. Всё становится на свои места. Щёлк, щёлк, щёлк, в нужном порядке. Настоящая причина, скрывающаяся за скопофилией Дженсена, почему он не любит водить ночью, почему он так уверен, что Саммер не дочь его отца — потому что она не страдает потребностью контролировать… Список можно продолжать, и я осознаю, что я единственная, кто был слеп всё это время.

— Это генетическое, — выдыхаю я, наконец, понимая.

Папины брови сходятся вместе, снова морща кожу на лбу.

— Я думал... ты сказала, он тебе рассказал?

Я слабо улыбаюсь, хоть он и не может этого видеть.

— Он сказал мне о вас, — объясняю я, мой голос надламывается. — Он никогда… — я замолкаю, качая головой. — Я не знала, что он тоже теряет зрение.

33

Дженсен

Когда звенит звонок, я не ожидаю увидеть по ту сторону двери Холланд. Она говорила, что мы не увидимся сегодня целый день. Я не ярый поклонник сюрпризов, но такие, думаю, привыкну получать.

Она берёт меня за руку и тянет за собой, целенаправленно двигаясь в сторону спальни. Холланд не говорит ни слова, но её намерения достаточно ясны. Я определённо могу к этому привыкнуть.

Она подводит меня к кровати и толкает в грудь. Я ухмыляюсь ей, в душе радуясь происходящему. Я легко поддаюсь и сажусь, наблюдая за тем, как она снимает своё жёлтое платье через голову. Чертовски красивое платье, но ещё лучше, когда оно на моём полу. Холланд не надела под него лифчик, и я нахожу это горячим, как ад. Следом она снимает трусики и тянется ко мне, не теряя времени. Я помогаю ей стянуть мою футболку. Она снова меня толкает, указывая лечь на спину.

Думаю, мне нравится эта доминирующая сторона Холланд.

Она наклоняется и дёргает мои штаны, и я поднимаю свой зад, позволяя ей раздеть меня догола. Мой член такой твёрдый, что болит от жажды освобождения. Я готов, чтобы она взобралась и облегчила боль, но вместо этого, она обходит кровать с другой стороны и открывает мою тумбочку.

Четыре короткие верёвки приземляются на кровать — те же самые я пару раз использовал на ней. Выражение лица Холланд смертельно серьёзное, когда она привязывает мои лодыжки к столбикам, и я контролирую себя, сдерживая смех. Также я не говорю, что её узлы дерьмовые. У Холланд есть цель, и я не собираюсь стоять у неё на пути.

Она взбирается на меня, оседлав мои бедра, и по одному привязывает мои запястья. Мой член дёргается, упираясь в её ягодицы, в предвкушении, а яйца сжимаются.

Слегка потянув и убеждаясь, что я надёжно привязан, Холланд наклоняется вперёд и достаёт шарф, которым я завязывал ей глаза несколько раз. Я могу справиться с верёвками, у меня нет возражений, против невозможности двигаться, но мне нужно иметь способность видеть.

— Нет, — хриплю я, наклоняя голову и покусывая её грудь. — Никаких повязок.

— Да, — говорит она упрямо. — Я всё время надевала её для тебя.

Это обоснованный аргумент. Так и есть. Но она понятия не имеет, о чём меня просит. А я не готов ей это объяснять. Я в отчаянии вздыхаю. Всё внутри меня борется, умоляя отклонить её просьбу. Мой пульс бешено бьётся, а лоб покрывается капельками пота, когда я неохотно сдаюсь, порывисто кивая в согласии.

Холланд скользит шарфом по моим глазам, погружая меня во тьму. Я тяжело сглатываю. Мои мышцы непроизвольно напрягаются. Её вес смещается, оставляя меня, и я быстро решаю, что не люблю находиться один в неведении и ожидании. Я не знаю, смогу ли сделать это.

Блядь, я не хочу делать этого.

Для неё. Я должен сделать это для неё.

Моё дыхание быстрое, слишком быстрое. Я пытаюсь его замедлить. Пытаюсь сконцентрироваться на том, чтобы мой член был твёрдым.