Меня влекли надежда и тоска

В тревожном взоре Александра Блока

^[290]

,

Еще не всё я понимал глубоко,

Но чуял:

Революция

Близка!

1967

Прятки^{353}

Трудолюбив,

Как первый ученик,

Я возмечтал: плоды науки сладки.

Но, сконцентрировав мильоны книг

На книжных полках в умном распорядке,

Я в здравый смысл прочитанного вник

И не способен разгадать загадки:

Когда и как весь этот мир возник?

И все подряд предположенья шатки.

И тут

Инстинкт мне говорит:

"Проверь

Всё это мной!"

И вот брожу, как зверь,

Я в дебрях книг, и прыгаю, как птица,

Я в книжных чащах и, как червь, точу

Бумагу их — так яростно хочу

Всему первоисточника добиться.

И в мотылька, который -на свечу

Летит, ловчусь я снова превратиться,

И, будто спора некая, лечу

Туда, куда ракетам и не взвиться,

И чувствую, что, может быть, теперь

Мне разрешит Вселенная:

"Измерь

Температуру жуткой лихорадки,

Которой пышет солнца смутный лик,

И ощути, как мчатся без оглядки

Планет и звезд бесплотные остатки,

Уверены, что ты их не настиг".

И кажется, что в тайну я проник.

Но дальше что?

И снова лишь догадки,

И вновь

Луна

Чадит мне, как ночник,

И бездна вновь со мной играет в прятки.

1967

Евразийская баллада^{354}

О, Венгрия,

Не из преданий старых

Я черпаю познанья о мадьярах

^[291]

,

А люди вкруг меня толпятся, люди…

И наяву — не где-нибудь, а в Буде

^[292]

—

Я с Юлиушем

^[293]

встретился, скитальцем,

И через Русь указывал он пальцем

На грань, которая обозначала

Монгольского нашествия начало.

И точно так же в Пеште

^[294]

с пьедестала,

Как будто не из ржавого металла,

А въявь пророкотал мне Анонимус

^[295]

Про ход времен, его необратимость.

И Вамбери

^[296]

я забывать не стану:

Знакомец мой еще по Туркестану,

Старательно искал он на Востоке

В конечном счете общие истоки

Потока, что в разливе евразийском

Слил Секешфехервар с Ханты-Мансийском

^[297]

,

Жар виноградный с пышностью собольей.

И знаю я, над чем трудились Больяй

^[298]

И Лобачевский

^[299]

! Равны их дерзанья,—

Тот в Темешваре

^[300]

, а другой в Казани

С решимостью своей проникновенной

Построили модель такой Вселенной,

Какая и не мыслилась Эвклиду

^[301]

.

А эти двое, столь угрюмы с виду,

Но ближних возлюбившие всем сердцем,—

Тот — Кошут

^[302]

, а другому имя Герцен,—

Они мечтали о вселенском счастье

И толковали даже и отчасти

О том, о чем по телеграфным струнам

Гремели позже Ленин с Бела Куном.

Вот что о всех их думаю я вместе,

И это всё прикиньте вы и взвесьте,

И дело тут не в страсти к переводам,

И что Петефи

^[303]

был Петрович родом,

А дело в том, что никаким преградам

Не разлучить века идущих рядом

Здесь, на земле, где рядом с райским садом

Порядочно попахивает адом.

1967

Поэзия^{355}

"Поэзия — мед Одина!" — вещали

Когда-то скальды. Кто же Один? Он

В Асгарде

^[304]

богом распри был вначале,

Но, вечной дракой асов

^[305]

утомлен,

Сошел на землю. Но хребты трещали

И здесь у всех враждующих сторон,

И вот затем, чтоб стоны отзвучали,

И чтоб на падаль не манить ворон,

И чтоб настало умиротворенье,

Сменил он глаз на внутреннее зренье

^[306]

,

И, жертвенно пронзив себя копьем