Я думала, что цел мой Башмачок Венерин,

Его в Париже след, я мнила, не потерян-

Мне снился всё еще чудесный этот сон.

Раз, помню, прибежал к родителю Антон:

"Ну вот, из Питера имею разрешенье

Я фабрику открыть за городом Тюменью!

Поможет выполнить мне это магистрат?

Довольно уж теперь я сделался богат.

Архиепископ сам мне оказал вниманье.

Я фабрикантом стать давно имел желанье —

Хочу производить я некие ковры.

Ткачих купить помочь мне будьте вы добры,

Как следует сие обдумав в магистрате.

Вы можете моим компанионом стати,

Коль скоро ваша дочь захочет то, отстав

От милых для нее девических забав.

А то останется она ведь стара дева!"

Затрепетала я от горя и от гнева,

Услышав, как сие выкрикивает он.

Я вышла, говорю:

"Послушайте, Антон,

Персона ваша вся мне до того отвратна,

Что где вы сядете, там вижу грязны пятна,

И, как уходите, там всё еще пятно…

Когда ты прочь пойдешь, и дверь я и окно

Стараюсь распахнуть, Антон, сколь можно шире

Подлей тебя никто не проживал в Сибири!"

*

А дальше вышло так. Угрюм, потупив взор,

Пришел к отцу писец: "Зовет, мол, прокурор!"

— "А для чего, дружок?"

— "Да так… По делу, лично.

Каку-то смотрит он картинку неприличну".

Ушел отец. Домой вернулся через час.

Глядит он на меня, ах, не спуская глаз.

Зовет к себе в покой. Дверь запер на задвижку,

Дрожащею рукой выхватывает книжку.

"Читай-ка, дочь!"

Едва губами шевеля,

Шепчу: "Вояж в Сибирь по воле короля

В год тысяча семьсот шестьдесят первый…

Которое в себе отчет содержит верный…"

— "Отец! Да это ж труд аббата Дотерош

^[644]

!"

— "Да. Правильно! —отец сказал мне.— Ты не лжешь .

В Париже куплено у книжника Дебюра

^[645]

! —

Взял книгу тут отец.— А вот сия гравюра!

Рисуночек хорош? Фигуры узнаешь,

Которы поместил в сей книжке Дотерош?

Вот на гравюре сей знакома ли фигура?

То вымысел, скажи? А может быть, натура?"

О, боже! Какова мерещится мне дрянь!

Гравюра такова: изображенье бань,

Каких в Сибири мы не видывали сроду

^[646]

.

Он, дымный, адскому весьма подобен своду,

Свод этих мнимых бань. Взобравшись на полки,

Торжественно сидят нагие мужики,

А рядом — девушки и маленькие дети…

"Где ж бани таковы сумел он подглядети?"

— "Ты подожди-ка, дочь,— родитель молвит мой,—

Ужель не узнаешь ты здесь себя самой?

Ужель самой себя не можешь ты узнати?

Признал ведь прокурор, признали в магистрате…"

*

Так в величайшую попала я беду.

"Отец,— кричу,— отец! Я в монастырь уйду!

Чтоб скрыться от стыда, иное есть ли место?

Пусть буду я, отец, Христовая невеста!"

— "В монашки хочешь?"

— "Да! — безумно я кричу.—

Я ж опозорена. Покой найти хочу.

За грешны помыслы приму я наказанье,

А мне помогут в том посты и бичеванья.

Отец,— кричу ему,— иди же поскорей!

И всё ты разузнай насчет монастырей,

Как принимают в них, устав в котором строже…

О, боже! Помоги мне, всемогущий боже!"

Спровадивши отца, за книжку вновь берусь.

О, злой Шапп д'Отерош! Приехав к нам на Русь

Зрить через солнца лик Венеры прохожденье,

Премудрые весьма ты сделал вычисленья,

Чтоб с достоверностью все люди бы могли

Знать расстояние от солнца до земли.

Вот для сего, аббат, и книгу публикуешь,

Европа рада вся, и ты, аббат, ликуешь,

ту солнца параллакс

^[647]

решил определить.

Затея доблестная, что и говорить!

Почто же, д'Отерош, служа своей науке,

Людей ты оболгал, меня обрек на муки?

Кому в угоду, Шапп, так опоганил ты

Невинные мои девически мечты?

Венерин Башмачок зачем ты брал в подарок?

…Ах, помню: был июль не по-сибирски жарок,

А осень — холодна. Осталась я одна.

Бывало, у окна сижу всю ночь без сна,

Одною лишь мечтой напрасною согрета:

Придет, мол, день златой позднего бабьего лета!