Ледником, что когда-то, дойдя до равнин Подмосковья,

Много всяческой всячины нес, в том числе — валуны".

Да! Вот они, последнего оледененья следы.

Будем думать: сюда не вернутся уже никогда

Скандинавские льды.

Приближалась прополочная,

В ожиданье страды

Зеленели кругом огороды, сады беспечальные.

За деревней Петрово-Дальнее

^[189]

Золотились пруды.

Будто вместо воды

Наполняло их масло подсолнечное.

После

Сумрачной полночи

Утро выдалось солнечное.

(1963)

"Мои Товарищи, Поэты…"^{258}

Мои

Товарищи,

Поэты,

Вы

Быль и явь

И тайный знак,

Любые времени приметы

Читать умеете ли так,

Как Ленин свежие газеты

Читал в Разливе у костра?

Мне

Кажется:

У нас,

Поэты,

Мысль

Недостаточно

Остра!

1963

Стикс^{259}

Пещера

Закоптела от свечей

И факелов. Я выпачкал ладони.

Рассеянно, не слушая речей

Ни об Аиде и ни о Хароне

^[190]

,

Я наблюдал, как Стикс

^[191]

лился во мрак.

Но постепенно с обстановкой свыкся.

И, может быть, не следовало так,

А все-таки

Я руки вымыл в Стиксе.

Я в Стиксе вымыл руки.

Утекла

По Стиксу копоть факельно-свечная.

Отмыл я в Стиксе руки добела,

И часто я об этом вспоминаю.

И где бы ни был я, куда б ни плыл,

Какие бы на свете Рубиконы

^[192]

,

В конце концов, я ни переходил,

Каким бы прорицаниям Сибилл

Я ни внимал,— глядели благосклонно

Все божества:

"Он руки в Стиксе мыл!"

1963

На берегу^{260}

На берегу

Я человека встретил,

На берегу морском;

На берегу, где ветер так и метил

Глаза мои запорошить песком;

На берегу, где хмурая собака

Меня обнюхала; а с вышины,

За мной следя, таращился из мрака

Своими кратерами шар луны;

И фонари торчали, как на страже,

Передо мною тень мою гоня…

А человек не оглянулся даже,

Как будто не заметил он меня.

И я ему был очень благодарен —

Воистину была мне дорога

Его рассеянность. Ведь я не барин,

И он мне тоже вовсе не слуга.

И нечего, тревожась и тревожа,

Друг дружку щупать с ног до головы,

Хоть и диктует разум наш, что всё же

Еще полезна бдительность, увы!

1963

Перевод с греческого^{261}

И если

Видится

Мне облик грека,

То вспоминается не век Перикла

^[193]

,

Но Греция двенадцатого века,

Которая увяла и поникла,

Когда погрязли в скверне византийцы,

И рушилась Империя

^[194]

,

И часто

Какие-нибудь воры и убийцы,

Смеясь, кичились званием себаста

^[195]

,

Когда в Афинах византийский мистик

Всё попирал, что дорого и свято…

Но лучшая из всех характеристик

Эпохи той — стихи Акомината;

Стихи Акомината Михаила

^[196]

,

Плач об Афинах, так назвать их, что ли..

Я перевел их, как умел.

Их сила —

Отчаянье, заряд душевной боли.

Вот замерший в Акрополе

^[197]

пустынном

Вопль под названием:

Любовь к Афинам

"Любовь к Афинам это начертала…

Их слава, что когда-то так блистала,

Теперь играет только с облаками,

Своих порывов охлаждая пламя