— А ты как жила все эти годы, Мэри? Что произошло с тобой?

— Да так, ничего. Пожалуй, совсем ничего, — ответила Мэри, оглядывая, словно в недоумении, комнату. Улыбаясь, она выглядела миловидной и хрупкой. — Я присматриваю за домом. Научилась беречь деньги, — сказала она. И совсем неожиданно добавила: —Расскажи мне о своем сыне, о докторе. — Мэри вся подалась вперед, будто ожидала услышать то, о чем она втайне мечтала. — Я буду разливать чай, — проговорила она, — а ты тем временем рассказывай. Я все услышу.

Миссис Мэссей, не торопясь, со скрытой гордостью начала рассказывать о своем сыне, изредка поглядывая на Мэри, которая разливала чай. От волнения на лице ее проступил румянец, худые руки слегка дрожали. Грудь ее почти высохла. Это была женщина, которая все эти годы немало трудилась, каждый день носила одинаково выглядевшую одежду, следила за уборкой дома, по утрам ежедневно отправлялась в одни и те же магазины и радовалась, когда удавалось немного поболтать с соседкой на улице.

— Нужен еще кипяток для чая, — сказала Мэри и торопливо засеменила на кухню, а потом, когда вернулась, застыла с чашкой в руке, поглощенная своими мыслями. — О господи, — произнесла она, — так много хочется сказать, что я уж и не знаю, что делаю.

Снисходительно улыбаясь, миссис Мэссей заговорила о том, что ее личная жизнь была обеспеченной, небесполезной и что она сочувствует Мэри, которая осталась одинокой. Но когда солнечные лучи света падали из окна на белую голову и худенькое личико Мэри, сидящей с чашкой чаю в руке, ее лицо становилось таким привлекательным и нежным, что миссис Мэссей просто недоумевала — ведь Мэри в сущности была весьма заурядной девушкой.

— Я так расстроилась, когда оказалась на углу нашей улицы; меня охватило очень странное чувство, — продолжала миссис Мэссей.

— Помилуй бог, Элси! Я не спросила тебя об Уилле, твоем муже!

— Уилл? Уже пять лет, как он умер, Мэри.

— Умер. Подумать только! Я его почти не знала. Кажется, все было только вчера.

— Мы прожили с ним двадцать пять лет.

— Ты его очень любила, Элси? Я помню его. Он был очень добрый человек. Верно?

— Хороший, — невнятно ответила миссис Мэссей, и они обе замолчали, погрузившись в свои думы.

Мэри Вуленс, маленькая седая женщина, всем своим видом выражала нетерпение, но миссис Мэссей, дородная и краснощекая, лишь вздохнула, вспомнив о долгих, размеренных годах супружеской жизни; и хотя у нее были дети и ей пришлось кое-что пережить, и некоторые мечты ее свершились, она испытывала сейчас какое-то необъяснимое разочарование, словно ей страстно захотелось чего-то такого, что навсегда ушло из ее жизни.

Нетерпение, переполнявшее Мэри, заставило миссис Мэссей очнуться от своих мыслей. «Интересно, помнит ли она, как я однажды сказала, что ненавижу ее? Неужели она так и не упомянет об этом?» Старая обида не давала ей покоя, со стыдом она вспоминала их ссору, и поэтому она очень хотела простить Мэри; ей было досадно, что Мэри, казалось, совсем забыла об этом.

Она посмотрела прямо в лицо Мэри и, увидев, что та счастливо улыбается, не смогла сдержать своего любопытства.

— О чем ты думаешь, Мэри? — спросила она.

— Помнишь, как мы вместе росли и были славными малышками?

— Да как тебе сказать. Смутно…

— А помнишь, когда мы были во-от такими маленькими, мы, бывало, усаживались на ступеньки, а ты рассказывала мне разные сказки, которые тут же придумывала? Уверена, что не помнишь.

— Нет, помню, — ответила миссис Мэссей, вся подавшись навстречу Мэри. — Ведь с нами иногда бывала еще одна девчонка. Берта. Конечно, Берта, ну как ее?

— Берта Медисон. Мы тогда носили на голове огромные банты из широких лент. Я и сейчас еще помню некоторые из тех сказок. В тот вечер, когда я прочла о том, какой хороший хирург твой сын и какую чудесную операцию он сделал, я пролежала всю ночь, не смыкая глаз, и вспоминала твои сказки. Ведь это было просто удивительно, как ты могла придумывать на ходу такие забавные истории; и поэтому нет ничего странного, подумала я, что твой мальчик способен на такие дела. Мне припоминается одна сказка, которую ты долго-долго рассказывала с многими продолжениями; эта сказка была как яркий, разноцветный ковер.

— Помню, — произнесла миссис Мэссей, сдерживая волнение.

Неожиданно Мэри вскинула голову. Лицо ее пылало, голубые глаза ярко светились. Она глядела с какой-то отчаянной решимостью. Охваченная неизъяснимым восторгом, миссис Мэссей вся подалась вперед и на ее крупном лице появилась едва заметная улыбка, разомкнувшая губы. Радость переполняла их сердца. Не в силах произнести ни слова, задыхаясь от волнения, они в каком-то порыве потянулись друг к другу. Внезапно Мэри разрыдалась. Она плакала, безнадежно качая головой и прикладывая к глазам маленький носовой платок.

— Мэри, дорогая! Что с тобой? Почему ты плачешь?

— Не знаю.

— Ну тогда перестань, — проговорила миссис Мэссей с раздражением. Но и она почувствовала, как увлажняются ее глаза. — О Мэри, дорогая Мэри! — заговорила она, раскачиваясь из стороны в сторону. — Ох, милая, о боже.

Она попыталась храбро улыбнуться: теперь их ссора уже не казалась ей такой уж важной и значительной. Какой толк в том, что ее жизнь была полной и интересной, а жизнь Мэри — беспросветной, — ведь они были молоды когда-то, а теперь обе они старухи.

Очень веселое Рождество

После полуночи в канун рождества сотни людей молились у колыбели младенца Иисуса, стоявшей с правой стороны алтаря под вечнозелеными ветвями в церкви Святого Малахия. В ту ночь шел сильный снег, и к колыбели, через всю церковь, тянулась слякотная дорожка. Сильванус О' Мера, старый смотритель, который помогал сооружать колыбель, и отец Горман, тучный, краснолицый и вспыльчивый приходский священник, — оба сошлись на том, что в их церкви никогда еще не было столь похожего, словно настоящего изображения младенца Иисуса, его колыбели и уголка вифлеемских ясель.

Но ранним утром рождественского дня отец Горман примчался к О'Мера с бледным, без кровинки лицом, возбужденно размахивая руками. Увидев смотрителя, он воскликнул:

— Приключилось нечто ужасное! Где Иисус-младенец? Колыбель пуста!

Старик О'Мера, который верил в чудеса, отличался набожностью, простодушием и считал себя самым близким к богу человеком в церкви, страшно удивился и лишь прошептал:

— Кто же мог его взять и зачем?

— Посмотри сам в колыбель, если не веришь.

С этими словами священник схватил смотрителя за руку и потащил за собой в церковь. Колыбель была пуста — фигурка младенца Иисуса исчезла.

— Кто-то взял ее, конечно. Не улетела же она сама! Но кто? Вот в чем вопрос, — сказал священник. — Когда ты ее видел в последний раз?

— Знаю, что ночью она была здесь, — ответил О'Мера, — потому что после полночной мессы, когда все ушли, я видел, как миссис Фаррел и ее мальчуган стояли здесь на коленях и молились, а когда они поднялись, я пожелал им веселого рождества. — Может, она взяла?

— Какая глупость, О'Мера. Миссис Фаррел самая богобоязненная женщина в приходе. Я приглашен к ним сегодня на рождественский обед.

— Я заметил, что она собиралась было уже идти домой, но ее мальчуган захотел остаться и все молился у колыбельки; после того, как они ушли, я сам прочитал несколько молитв и младенец Иисус был все еще на месте.

Ухватив О'Мера за руку, священник возбужденно зашептал:

— Это определенно дело рук коммунистов или атеистов. — Он весь побагровел. — Уже не первый раз они наносят нам удар, — выпалил он.

— А зачем коммунистам фигурка младенца Иисуса? — наивно спросил О'Мера. — Вряд ли они хотели бы, чтоб фигурка напоминала им, что всевышний заодно с ними. Думаю, они бы не стерпели, что Он с ними заодно.

— Э, они взяли фигурку, чтобы посмеяться над нами и осквернить церковь. О'Мера, ты, кажется, забыл, в какое время мы живем. А почему они устроили пожар в церкви?