— Алло! Алло!

Он удивился. Только один человек на свете так пищал, произнося это слово.

— Алло! Это Полли?

Сердце у Рикки взлетело, перебирая ногами, как русский танцор. Иногда он думал, что чувствуют люди на электрическом стуле. Теперь он знал.

— Полли? Полли, это Хорес. Да, да. Ничего. Надо увидеться. Да, очень важно! Бросай все и приходи. Жду на дороге, у ворот. Никто не должен нас видеть. А? Что? Да. Хорошо. Я на машине, буду раньше тебя.

Рыжий снаряд ворвался в «Герб Эмсвортов». В углу стоял телефон, рядом никого не было. С другой стороны кабачка доносился рокот мотора.

Рикки кинулся туда. Машина отъехала, за рулем сидел длинный, хлипкий, очень знакомый человек.

Рикки заорал ему вслед, но безуспешно. Тогда он побежал за машиной, ловко прыгнул и зацепился за корму. Не зная, что у него в машине заяц, Хорес прибавил скорость.

Лорд Икенхем, освеженный купанием, искал по замку свою названную дочь. Вместо нее он нашел племянника, глядевшего в пустоту, не в силах справиться с тяготами жизни.

— Полли не видел? — спросил пятый граф.

— Видел… — начал Мартышка и осекся, выпучив глаза. — Ой, что это! Деньги?

— Да.

— Сколько?

— Двести пятьдесят фунтов.

— Вот это да! Откуда?

— Не поверишь, от Пудинга.

— Что!

— Да. Пригласил его Бошем, следить за нами. Наследника я недооценил. Шустрый юноша. Почему он выбрал эту ищейку, когда их сотни, — не знаю. Наверное, слышал от Хореса. В общем. Пудинг здесь и времени не теряет. За первые же полчаса он выиграл у Бошема именно эту сумму, а уж я в тяжелой борьбе выиграл у него.

Мартышка мелко дрожал.

— Слава тебе, Господи! — сказал он. — Все уладилось. Так я и думал. И молодец же вы, дядя Фред! Что ж, давайте.

Лорд Икенхем понял, что произошло недоразумение.

— Прости, дорогой, это не тебе, — объяснил он.

— А кому же?

— Полли. Тогда они купят этот суп и смогут пожениться. Да, да, мне тебя жаль, но, как сказал сэр Филип Сидни,[47] им нужнее.

Мартышка справился с собой. Он понял: великое чувство требует этой жертвы.

— Ясно, — сказал он. — Да, так будет лучше.

— А где она?

— Кажется, пошла в Маркет Бландинг.

— Что ей там делать?

— Сам не знаю. Сижу тут, курю, она выходит в шляпке и говорит: иду на станцию.

— Пойди за ней, отнеси добрую весть. Это Мартышке не понравилось.

— Четыре мили туда-сюда, — напомнил он.

— Ты молод и крепок.

— А почему бы тебе не пойти?

— У старости есть привилегии. Лучше я вздремну. Ничего нет приятней, чем вздремнуть у камина, в сельском доме. Что ж, дорогой мой, иди.

Мартышка пошел, хотя и без особого пыла. Лорд Икенхем направился к себе. Огонь был ярким, кресло — мягким, мысль о том, что племянник одолевает четыре мили, почему-то приятно убаюкивала; и вскоре тишину спальни нарушил легкий посвист.

Однако счастье быстротечно. Немного поспишь, немного подремлешь[48] — и, пожалуйста, трясут за плечо.

Лорд Икенхем выпрямился и увидел, что трясет его Хорес Давенпорт.

По учтивости своей, граф немедленно встал. Нельзя сказать, что он был доволен — чувствовал он ровно то же самое, что чувствует героиня пантомимы, когда на нее, изрыгая пламя, кинется король бесов, — но чувств не выдал.

— Добрый вечер, добрый вечер! — поздоровался он. — Мистер Давенпорт, я не ошибся? Очень рад. Однако, что мы здесь делаем? Я прописал отдых у моря. Наши планы изменились?

Хорес поднял руку. Он так дрожал, словно проглотил небольшую машину.

— Почему «наши»? — воскликнул он. — Почему «мы»? Не могу!

— Простите, простите, — согласился граф. — Профессиональная привычка. Успокаивает, знаете ли. Многим пациентам нравится.

— К чертовой матери!

Явная горечь этих слов насторожила лорда Икенхема.

— Простите?

— Не прощу. Нет, так разыграть! Я все знаю.

— Да?

— Да. Вы не Глоссоп.

Лорд Икенхем поднял брови.

— Я вижу, мы взволнованы.

— Хватит. Вы — дядя моей невесты.

Лорд Икенхем принимал неизбежное. Быть может, он ему не радовался, но принимать — принимал.

— Вы правы, — согласился он. — Я — дядя Валерии.

— А это — Мартышка и Полли Плум. Я не сошел с ума!

— С чем вас и поздравляю. Да, мы не очень хорошо поступили, но выхода не было. Это не прихоть. Мы надеялись, что Полли очарует герцога. Вы же знаете, какой он сноб. Рикки не может представить ему девушку сомнительного происхождения, а уж сомнительней Пудинга и не придумаешь. Вам сказать мы не могли. Вы слишком чисты и открыты для таких козней.

— Я думал, — удивился Хорес, — она с ним поссорилась.

— Ничуть. После бала он немного сердился, но она его успокоила.

— Почему же он хочет меня убить?

— Он не хочет.

— Хочет.

— Вы спутали.

— Нет, не спутал. Он только что приехал на моей машине, прямо на хвосте, и обещал разорвать меня в клочья.

— На хвосте?

— Да. Я выхожу, а он слезает с багажника и кидается на меня.

— Видимо, я чего-то не знаю, — огорчился граф. — Расскажите пообстоятельней. Это очень интересно.

Хорес впервые улыбнулся.

— Да уж, интересней некуда! Одно слово, влипли. «Проклятье пало на меня», как говорила дева из Шалотта.[49] То есть на вас.

Лорд Икенхем не все понял.

— Дорогой мой, ваша речь темна. «Да» — «да», «нет» — «нет»,[50] вот как надо рассказывать. А то сивилла какая-то!

— Хорошо, скажу прямо. Завтра приедет Валерия. Этого лорд Икенхем не ждал и, хотя умел встречать удары судьбы, на минуту растерялся, даже усы повисли.

— Валерия?

— Я знал, что вы расстроитесь.

— Что вы! Всегда рад любимой племяннице. Значит, вы с ней виделись?

Хорес смягчился. Конечно, простить он не простил, но выдержкой восхитился. Железный человек!

— Я ее встретил в ресторане. Пошел напиться. Помните, вы советовали?

— Как же, как же.

— Вы рекомендовали напиток «Царица мая».

— Верно. Незаменимо, когда пьешь с горя. И как, понравилось?

— Трудно сказать. Штука специфическая. Взлетишь к небесам, паришь, синие птицы щебечут, как бешеные, и вдруг — хлоп! — сплошная гадость. Все темнеет, трудно дышать, исчезает надежда…

— Поразительно! Я не заходил так далеко. Мое правило — одна пинта.

— Когда началась вторая фаза, появилась Валерия с какой-то дамой, напоминающей мопса. Они присели к столу. Я оказался там же. Начал рассказывать о себе…

— Вероятно, даму это развлекло.

— В высшей степени. Хорошая тетка, между прочим, она все и уладила. Валерия была холодновата, просила убрать локоть с ее колен, но эта прекрасная тетка быстро с ней справилась. Она рассказала нам свою печальную повесть.

— А вы — свою?

— Естественно. Ваша «Царица» снимает все запреты. Что ж, откровенность за откровенность, решила тетка. Оказывается, давным-давно она любила одного типа. Они поссорились. Он уехал в Малайзию или что-то в этом роде и женился на вдове плантатора. Через много лет ей — тетке, не вдове — принесли букетик белых фиалок и записку: «Мы могли быть счастливы».

— Трогательно.

— Еще как! Я плакал и рыдал. Тут она сказала Валерии, что милости мы просим,[51] и молитва нас учит милости. Эффект был поразительный. Валерия зарыдала. Мы кинулись друг к другу.

— Так, так. А потом?

— Я плакал, Валерия плакала, заплакала и тетка. Лакей попросил нас выйти. Мы поехали ко мне и съели яичницу с беконом. Когда я ее раскладывал, я вспомнил, что не имею права жениться, потому что я душевнобольной, и сказал Валерии. Тут все и выяснилось.

— Ага, ага…

— Тетка хорошо знала Глоссопа, он лечил ее двоюродного брата, и я понял из ее рассказов, что это — не вы. Значит, вы — это вы.