Мессинг внимательно смотрел на нее, то улыбался ободряюще – и женщина при этом начинала говорить быстрее и с большим увлечением, – то вдруг хмурился, отступал на шаг, глядя на женщину пронзительным взглядом, – и она замолкала на полуслове, уставясь на него с открытым ртом.

– Я слушаю вас, слушаю... – произнес Мессинг, и женщину вновь прорвало:

– Так вот я говорю, пан, мясо я лично выбираю. Потому как ясновельможный пан Анджей очень любит котлеты с бараниной и свининой... чтобы в нужной пропорции были... и не дай Бог ошибиться! Ясновельможный пан к еде очень строгий... А сколько продуктов из-за границы присылается. По специальным заказам – и сыры разные, и паштеты, и ветчина пармская, рокфоры десяти сортов, а то и больше. И тут я все принимаю, пробую, проверяю... Ясновельможный пан очень вкусу моему доверяет...

...Дородную женщину сменил мужчина лет сорока с большими бакенбардами, одетый в черный сюртук и рубашку с галстуком. Он прямо сидел в деревянном кресле с высокой резной спинкой, иногда подкручивая рукой тронутые сединой усы.

Мессинг водил кистью по холсту – на нем красовалось нечто, весьма отдаленно напоминающее человеческое лицо. Он прикасался к холсту то в одном, то в другом месте, затем долго смешивал на палитре краски и слушал.

– Дом большой. Такой дом ухода и надзора требует, одних комнат для проживания – двадцать одна!

– Двадцать одна? – недоверчиво переспросил Мессинг.

– Именно так, пан. А сколько кладовых, погребов, складов! Холодных комнат для продуктов – шесть! А винный подвал? Их два – один с вином, другой – с водками и коньяками... виски и ромы, джины, настойки... А печей на кухнях сколько? И за всем этим я в первую очередь смотреть должен... За день так находишься, к вечеру едва ноги таскаешь... Жену и ту целыми днями не вижу, будто в разных местах живем...

...Затем в кресло присела худая, костлявая девица с большими натруженными руками со вспухшими узлами вен.

– Наше дело постельное... – улыбнулась она. – Ну и, конечно, скатерти, салфетки, шторы... Так что мы из прачечной-то, бывает, по нескольку дней не вылезаем, иной раз и заночуешь там, чтобы с утра пораньше за работу приняться. Графиня строгая очень – сама каждую простыню смотрит, каждую скатерть, салфетку...

Во время всех этих разговоров Цельмейстер сидел в дальнем углу залы, за небольшим столиком, не прислушиваясь и не вмешиваясь.

В помещение вошел слуга с подносом, накрытым крахмальной салфеткой, бесшумно направился к Цельмейстеру. Тот оживился, потер ладони, заулыбался:

– Наконец-то! А я уже заждался вас, любезный. Что вы нынче нам приготовили? Чем удивите?

– Пани Франя специально для вас старалась, – с важным видом ответил слуга, откидывая салфетку и составляя на стол перед Цельмейстером многочисленные тарелочки с разными кушаньями.

– Хорошо быть любимцем главной кухарки дома Чарторыйских, – довольно потер ладони Цельмейстер. – Моя бы воля – жил бы здесь всегда!

– Сыр рокфор ранний... сыр богемский... сыр эльзасский... – расставляя кушанья, говорил слуга. – Ветчина пармская... окорок брауншвейгский... салат – тут порей добавлен, капустка... редьки немного... Пани Франя на свой вкус составляла...

– Родной мой, твои слова что музыка Чайковского.... – закрыв глаза, Цельмейстер склонился над столом и нюхал каждое блюдо по отдельности. – Ах, какая симфония...

– Суп протертый попозже подавать?

– Попозже, любезный, попозже...

– А вино мозельское прикажете сейчас?

– Что за вопросы, любезный мой олух? Конечно, сейчас!

Они сидели за столом в углу залы и обедали. Цельмейстер умудрялся есть сразу с нескольких тарелок, чмокал, чавкал, блаженно прикрывая глаза и качая головой:

– Ах, как вкусно! Ты знаешь, Вольф, я даже готов подумать о снижении суммы гонорара.

– Боюсь, его совсем не будет, – ответил Мессинг, намазывая паштет на хлеб.

– То есть? Не пугай меня, Вольф! Напрягись... ты, вижу, от безделья совсем разбаловался и превратился в сибарита! Да, да, не смотри на меня честными еврейскими глазами! Они на меня не действуют, потому что у меня такие же честные и еврейские глаза.

Мессинг коротко рассмеялся, покачал головой, потом проговорил:

– Почти всех просмотрели... они все чистые... Понимаешь, они совершенно открыты моим вопросам, нисколько не смущаются, не прячутся, и я уверен, к краже они никакого отношения не имеют...

– Значит, в замке побывал кто-то чужой? – спросил Цельмейстер.

– Граф Чарторыйский категорически это отрицает. В покои графа, особенно туда, где хранятся фамильные драгоценности, чужой проникнуть не мог.

– Значит, мог, если брошка пропала. Или все-таки вор среди своих...

– Я этого ни в одном из них не увидел, – ответил Мессинг. – Все честные люди...

– Ну, положим, такую брошку слямзить мог и честный, – усмехнулся Цельмейстер.

В это время тяжелая дверь в залу приоткрылась и заглянула смешливая румяная девичья физиономия. Она смотрела на Цельмейстера и улыбалась.

Цельмейстер подмигнул ей, послал воздушный поцелуй. Девушка прыснула от смеха и скрылась.

– Чудная девушка... Марысей зовут... влюбилась в меня, как кошечка... ласковая. – Цельмейстер продолжал быстро жевать. – А в постели, Вольф, просто чудо...

– Перестань... – поморщился Мессинг.

– Господи, когда же ты влюбишься хоть в какую-нибудь юную пастушку? Или на тебя так подействовал негр в постели той дамы, что ты решил стать монахом?

– Перестань, я тебе сказал, Питер. Надоели, ей-богу, твои похотливые развлечения...

– Ох, ох, какие мы нравственные и неприступные... – покачал головой Цельмейстер.

Дверь в залу распахнулась шире, и на трехколесном велосипеде вкатился мальчик лет одиннадцати с непропорционально большой головой, сильно выступающим лбом и близко посаженными к переносице глазками. Неразборчиво напевая какую-то песенку, мальчишка прокатился по залу, не обращая внимания на двух взрослых людей, и выкатился в дверь, продолжая бормотать.

– А это кто? – встрепенувшись, спросил Мессинг.

– Мальчик, – усмехнулся Цельмейстер. – Видимо, сын кого-то из прислуги.

В это время вошел слуга, приблизился к столику, поставил темную бутыль вина и два бокала.

– Извини, любезный, кто этот мальчик на велосипеде? – спросил Цельмейстер.

– А-а... это сын дворецкого, – улыбнулся слуга. – Катается по всему дому... Вы знаете, дворецкий очень переживает за него... Он таким родился...

– Слабоумным? – спросил Мессинг.

– Ну да. Вы догадались? Хороший мальчик, послушный, но... вот беда... учиться не может, ничего не запоминает...

Слуга ушел. Мессинг выпил глоток вина, сказал:

– Вот что, Питер, пусть этого мальчика приведут ко мне. Я его тоже попробую срисовать...

– Ты посмотрел его? Успел?

– Посмотрел, но увидеть ничего не смог. Он странно закрыт для меня ... – ответил Мессинг. – Видимо, потому что слабоумен.

...И вот в том же деревянном кресле уже сидел одиннадцатилетний мальчик и туповато глядел на Мессинга, который водил кистью по холсту и задавал вопросы.

– Так тебя Марек зовут? – спросил Мессинг, глядя то на мальчика, то на холст.

– Марек...

– А что ты делаешь, Марек, когда на велосипеде не катаешься?

– Играю...

– Во что играешь? С кем играешь?

– Я один люблю играть. У меня паровозики есть, оловянные солдатики есть...

– И ты в них играешь? В солдатики?

– Да, играю...

Мессинг некоторое время еще размазывал краски по холсту, потом отложил палитру, кисть, достал из кармашка жилетки большие золотые часы-луковицу на толстой золотой цепочке, щелкнул крышкой, посмотрел на циферблат, затем отложил часы на столик рядом с мольбертом:

– Ты посиди немного, мне нужно отлучиться на две минуты. Я сейчас вернусь. – И Мессинг вышел из залы.

Закрыв за собой дверь, он присел на корточки и прильнул к замочной скважине. Отсюда ему было хорошо видно, как Марек сидел в кресле, вертя головой по сторонам. Наконец мальчику надоело сидеть, он встал и подошел к мольберту, посмотрел на то, что нарисовано на холсте, потом увидел золотые часы, осторожно взял за цепочку, поднял и стал рассматривать сверкающую на солнце вещицу. Потом огляделся по сторонам и вдруг направился к столику, возле которого стоял стул. Марек с трудом поднял его и потащил через залу к чучелу медведя. Поставив перед ним стул, Марек ловко взобрался на него и, протянув руку, опустил в оскаленную пасть часы. Потом он спустился на пол и отнес стул на прежнее место. Затем, забыв о том, что ему надо сидеть в кресле, подошел к велосипеду, уселся на него и быстро поехал к двери.