И посредине стены висел непременный портрет Сталина. Мессинг ел мясные щи и поглядывал на Сталина. И Сталин смотрел на него с лукавой улыбкой.

Ворот гимнастерки старшего лейтенанта Скрыпника был расстегнут, волосы всклокочены, в глазах горели азарт и почти детское любопытство. Под столом он перетасовал колоду потрепанных карт, потом вынул одну и взглянул на Мессинга, все так же сидевшего перед ним на стуле:

– Ну а щас какую карту я вытащил?

– Семерку пик, – спокойно отвечал Мессинг, глядя в окно, за которым уже наступали сумерки следующего вечера.

– Ну ты даешь, артист... А щас чего я вытащил?

– Даму червей...

– Точно! Ну ты даешь... Как же у тебя это получается? – не переставал удивляться старлей. – Ну скажи, будь человеком? Где ты шельмуешь? Как?

– Да никак я не шельмую... – устало улыбался Мессинг. – Я просто вижу.

– Как видишь? Я же руки с картами под столом держу – как ты можешь увидеть?

– Я их мысленно вижу... В голове представляю карты – и как вы их тасуете, и какую карту вытаскиваете...

– Да как же это возможно? Не-ет, ты не хочешь говорить, артист, нехорошо! Я к тебе со всей душой, а ты... темнишь!

– Нет, нет, не темню... я просто читаю ваши мысли. Вы же видите карту, которую вытащили из колоды, а я улавливаю ваши мысли и тоже знаю карту, – все с той же вежливой улыбкой отвечал Мессинг.

Открыв рот, старлей обалдело смотрел на Мессинга и ничего не понимал. Потом сказал отрешенно:

– Ты страшный шпион... Тебя надо немедля расстрелять...

– Нет, нет, что вы! Не надо меня расстреливать! – не на шутку испугался Мессинг, глядя на застывшее лицо старлея. – Давайте я вам лучше другие фокусы покажу.

Прослышав о необычном “шпионе”, набежали другие офицеры. Ажиотаж нарастал. Теперь в комнате сидели четверо офицеров: еще один старший лейтенант и два лейтенанта – и вид у всех был такой же, как у Скрыпника, взъерошенный, очумелый и даже напуганный.

– Хорошо, завяжите тогда мне глаза, если вы думаете, что я как-нибудь подглядываю. И пусть гражданин Антон что-нибудь прикажет мне мысленно... то есть молча. И я его приказание выполню с завязанными глазами.

– Давай, Антон... – сказал лейтенант, которого звали Михаил Крышкин.

– Так вы сперва глаза ему завяжите, – ответил Антон Скрыпник.

Второй старлей, Сергей Покровцев, достал из кармана большой носовой платок, сложил его несколько раз в толстую повязку, подошел к Мессингу и крепко завязал ему глаза, стянув узел на затылке.

Мессинг потрогал повязку на глазах, предложил:

– Пожалуйста, приказывайте.

– Готово... – после паузы объявил Скрыпник.

– Могу выполнять? – спросил Мессинг.

– Можете...

Мессинг встал, повернулся вокруг себя, вытянув вперед руки с растопыренными пальцами, потом медленно пошел через комнату к сидевшему в дальнем углу молоденькому лейтенанту Павлу Старкову.

Офицеры напряженно следили за Мессингом. А тот подошел к Старкову, кончиками пальцев провел по плечам, по карманам на груди гимнастерки, попросил:

– Встаньте, пожалуйста.

Старков встал. Мессинг провел пальцами по карманам галифе, запустил руку в один из карманов, достал оттуда портсигар и коробок спичек, вынул из портсигара папиросу, затем положил портсигар обратно и медленно пошел через комнату в противоположную сторону, где сидел у окна старший лейтенант.

– Он правда ничего не видит? – шепотом спросил Антон.

– Не видит, я же сам ему глаза завязал, – так же шепотом ответил Сергей Покровцев.

Мессинг подошел к Антону, рукой провел перед его лицом, потом вставил ему в рот папиросу, зажег спичку и предложил:

– Прикуривайте...

Скрыпник прикурил, и Мессинг, погасив спичку, спросил:

– Я правильно выполнил ваше приказание?

– Пр-равильно... – ответил тот и закашлялся, поперхнувшись дымом.

Офицеры разом загалдели:

– От дает, а?

– Да как он все это делает?

– А хрен его разберет! Делает, и все!

– Не, я видел в цирке в Минске один фокусы проделывал – с ума сойти, но чтобы такое... Не-е, ребята, тут точно без нечистой силы не обошлось. У нас в деревне была такая бабка. Глянет на дорогу и говорит: “Степан мой сейчас придет. Пьяный будет, квасу требовать холодного станет”. И точно – Степан этот в дым пьяный является! Если погоду узнать, вся деревня к бабке идет, лучше никто не скажет... А еще... вот не поверите, она убийство Кирова предсказала...

– Как это предсказала? Ты говори, да не заговаривайся...

– А вот так и предсказала. Раскинула карты и говорит: “Ой, большая беда будет! В Питере большого человека убьют. Кировым зовется”... Через неделю – точно, укокали!

– Ну дела-а... – покачал головой Сергей Покровцев. – Тут, ребята, умом тронуться можно... Откуда ты, Антоха, этого еврея выкопал?

– Сам границу перешел, – ударил себя в грудь старлей Скрыпник. – Говорит, спасался. Говорит, фашисты убить хотели. А документов никаких.

– Может, засланный?

– Ну ты подумай, Серега, если бы засланный, то и документы при нем были бы в полном порядке. И легенду бы такую рассказал – любой поверит. Главное, документы хоть какие, но были бы... А он еще говорит, за его голову награду назначили двести пятьдесят тыщ марок!

– Такая голова и больше стоит, ей-богу... – глядя на Мессинга, проговорил Сергей Покровцев. – Давай в штаб района докладывай – а то по шее дадут, такого человека уже двое суток у себя держим... – Сергей Покровцев тряхнул головой и хлопнул себя по коленям. – Ну, Мессинг, ну, фокусник! Что ж ты за человек такой, убей, не пойму!

– Опасный человек, – сказал Скрыпник. – Расстрелять бы его от греха подальше. А то затаскают с ним...

– Расстрелять? Да ты что, Антоха? И я уже по начальству сообщил... – растерянно проговорил Покровцев.

Черная “эмка” быстро катила по подмерзшей проселочной дороге. В машине на заднем сиденье находился Мессинг, рядом с ним – военный лет тридцати в кожаном пальто и кожаной фуражке. Впереди рядом с водителем в потертой старой кожанке сидел мужчина лет сорока в шинели с двумя шпалами в петлицах и фуражке с малиновым околышем НКВД.

– Простите, гражданин майор, до Бреста еще долго? – нарушил молчание Мессинг.

– Не волнуйтесь, господин Мессинг, скоро будем, – ответил майор НКВД Рукавицын и вдруг обернулся, внимательно, с улыбкой посмотрел на Вольфа: – Все думаю и не могу понять: как же вы слышите приказы, которые человек отдает мысленно? Вы что, вот так запросто чужие мысли читать можете?

– Иногда могу...

– Здорово... Вам бы в НКВД работать – цены не было бы. Или в угрозыске... – Майор вдруг нахмурился, кашлянул. – Впрочем, извините, господин Мессинг... это я так, к слову... – И он отвернулся, вновь стал смотреть вперед на дорогу.

Стояло холодное утро, подмораживало. “Эмка” выскочила с проселочной дороги на шоссе и помчалась быстрее.

Брест, 1940 год

– Не успели вы появиться в пределах Советского Союза, господин Мессинг, а уже такие чудеса про вас рассказывают – только руками развести, – чуть улыбаясь, говорил грузный полковник НКВД Фридман, с бычьей шеей и мясистым носатым лицом. Главными же на его физиономии были глаза – маленькие, светлые, они сверлили собеседника, словно буравчики. – Всех офицеров на границе очаровали, можно сказать. Все в смятении и недоумении...

– Но мне все равно не верят... – ответил Мессинг.

Это снова был кабинет, но уже кабинет солидного начальника НКВД. Полированная мебель, стены с темными дубовыми панелями и непременным портретом вождя в рамке под стеклом. Столы стояли буквой “т”. За коротким сидел полковник НКВД Александр Михайлович Фридман, за длинным узким столом – еще трое чинов НКВД, и в самом конце – Мессинг.

– С верой мы давайте подождем, гражданин Мессинг, – усмехнулся Фридман. – Если мы всем будем верить, у нас в Советском Союзе скоро шпионов будет больше, чем честных граждан... Артист оригинального жанра, ишь ты как хитро сказано. Вот в таком жанре как раз и сподручно шпионить... тень на плетень наводить... мозги туманить...