Дойдя до двери в кабинет вождя, Мессинг открыл ее и вошел в приемную. Поскребышев, сидевший в углу за столом, поспешно встал и вытянулся по стойке смирно, вытаращив глаза. Мессинг молча прошел к двери в кабинет и открыл ее.

Сталин сидел за письменным столом, его лицо освещала настольная лампа. Увидев Мессинга, он встал и проговорил с улыбкой:

– Как вам удалось пройти, товарищ Мессинг?

– Очень просто, товарищ Сталин. Я всем говорил, что я – товарищ Берия.

Сталин негромко рассмеялся и взял со стола трубку:

– А я не знал, что товарищ Берия может пройти в Кремль, не предъявляя документов... А вы большой хитрец, товарищ Мессинг.

– А уж какой вы хитрец, товарищ Сталин, – улыбнулся Мессинг. – Пока я шел по Кремлю, чуть не умер от страха...

– Кремля не надо бояться, товарищ Мессинг, – сказал Сталин, остановившись перед Мессингом. – Меня надо бояться... Вы где остановились?

– Пока нигде. Меня с аэродрома прямо к вам привезли, товарищ Сталин.

– Что ж, вас устроят... Поживите, посмотрите Москву... Мы подумаем, как вам жить дальше, товарищ Мессинг. А вы сами как смотрите на свое будущее? Вы его видите?

– Нет, товарищ Сталин. О своем будущем я ничего не могу сказать. Только смутные ощущения.

– Какие?

– Я обрел новую родину – Советский Союз... я полюбил эту родину и готов служить ей на любом поприще.

– На каком же поприще больше всего хочется? – спросил Сталин.

– Выступать со своими психологическими опытами.

– Немногого же вам хочется, товарищ Мессинг.

– Если меня позовут на другую работу, я буду работать, товарищ Сталин.

– Хорошо, мы подумаем о вашем будущем, товарищ Мессинг... С товарищем Берия, а? – И Сталин вновь рассмеялся.

По утрам Вольф Григорьевич выходил из гостиницы “Москва” и гулял по городу. Бродил по Александровскому саду, по улице Горького... Однажды зашел в ту сберегательную кассу.

Остановился у входа, оглядывая зал с высоким потолком, окошки кассира и контролера, небольшие очереди посетителей. Мессинг встретился взглядом с кассиршей в окошке.

Кассирша была та самая женщина, у которой он получил по чистому листу сто тысяч рублей. Она, увидев его, побледнела, мгновенно схватилась за сердце, взгляд ее затуманился.

Мессинг поспешно отвернулся и быстро вышел из сберкассы.

Он бродил по улицам, смотрел на прохожих. Долго стоял у памятника Юрию Долгорукому, у памятника Пушкину, Гоголю, у памятника Маяковскому.

Берия обсуждал судьбу Мессинга с одним из своих генералов. Лаврентий Павлович, развалившись, сидел за столом и небрежно слушал генерала НКВД, сухощавого, стриженного под ежик.

– Тут, конечно, обладание сильнейшим гипнозом, Лаврентий Павлович. Я что подумал, если этого Мессинга привлечь к работе с разведкой?

– Каким образом привлечь? – спросил Берия.

– Понимаете, я с разными психологами говорил – приемам гипноза можно обучать. Если, конечно, у ученика есть такие способности... ну хоть небольшие. При обучении эти небольшие способности можно развивать. Так вот, если этого Мессинга привлечь к обучению наших разведчиков? Которых за рубеж готовим. Думаю, большую пользу можем извлечь.

– На чем гипноз основывается, что твои психологи говорят?

– На интуиции. У обычного человека есть, предположим, десять процентов интуиции, у человека опасной профессии – охотник, разведчик, летчик – процентов тридцать, а у человека, который, предположим, воевал, у него и все пятьдесят процентов интуиции будет. Инстинкт самосохранения срабатывает... И еще, конечно, есть самородки, у которых этой интуиции и все восемьдесят–девяносто процентов. Они и становятся гипнотизерами.

– Что-то просто у твоего психолога получается. Тридцать процентов, пятьдесят процентов... А Мессинг из Лубянки вышел и на Лубянку вошел! Через все посты! К товарищу Сталину через все посты прошел! Прямо в кабинет пришел! Какая тут, к чертовой бабушке, интуиция?!

– Психологи говорили... – растерялся генерал. – Известные ученые...

– Ни хрена они не понимают, твои известные ученые, Сергей Николаевич, – усмехнулся Берия. – Определим его в школу разведки, а потом он убежит и всех наших агентов завалит. Так, да?

– Почему убежит? Он сюда прибежал, от Гитлера спасался. Ему теперь убегать некуда.

– В Англию убежит... в Америку убежит... – ответил Берия. – Не верю я ему...

– Ну, раз не верите, тогда, конечно... – развел руками генерал.

– Верю, но не до такой степени, чтобы привлекать его к работе с агентурой.

– Тогда у меня все, Лаврентий Павлович. Разрешите идти? – Генерал встал.

– Идите. Я должен подумать о будущем этого Мессинга... посоветоваться должен. Как он время проводит?

– В гостинице сидит... завтракает, обедает, ужинает... гуляет много...

– Через неделю отправляйте его обратно в Минск.

– Слушаюсь, Лаврентий Павлович

Минск, 1941 год

Илья Петрович даже покраснел от натуги, выкрикивая последние слова стихотворения, и зал взорвался дружными аплодисментами.

Илья Петрович быстро откланялся и ушел за кулисы.

– Раиса Андреевна, ваш номер следующий! Где Раиса Андреевна?

– Господи, ей плохо! – отозвался взволнованный женский голос.

– Как плохо? Ей на сцену через три минуты!

– Говорят вам, плохо!

В общей гримуборной, в большой комнате с несколькими зеркальными трюмо в одном из кресел полулежала Раиса Андреевна, пожилая женщина, худая, с бледным морщинистым лицом. Судя по наряду, ей стало дурно непосредственно перед выходом на сцену – она была загримирована, в вечернем черном платье с блестками по вырезу и белой искусственной розой.. Вокруг нее толпились артисты и администратор. Врач, полная, пожилая женщина в белом халате, наматывая повязку на руку Раисы Андреевны, говорила:

– Все хорошо... сейчас уколем вас, и будет все нормально... не бойтесь, пожалуйста, не бойтесь...

– Я уже давно ничего не боюсь, моя милая... – слабым голосом ответила Раиса Андреевна.

– Анна Степановна, придется выходить вам, – тихо проговорил администратор молодой высокой женщине, одетой в вечернее платье, зеленовато-голубое, тоже с блестками по вырезу и с красной розой на груди.

– Но я должна была заканчивать концерт, Осип Ефремович, я сейчас не готова...

– Прекратите ваши вечные претензии, Анна Степановна, – вскипел администратор. – Еще скажите, что вы недостаточно подготовились по системе Станиславского!

– При чем тут Станиславский? Просто я не готова сейчас выходить на сцену! И мой аккомпаниатор еще не готов.

– Где он, черт бы его побрал! Где эта пьянь беспробудная?!

– Он приходит в себя, – негромко ответила Анна Степановна, – к концу концерта он будет готов.

– Артем! Где Виноградов, товарищи? Где Артем Виноградов?! Пусть немедленно идет на сцену! – Администратор с криком кинулся прочь из гримуборной.

Все смотрели, как врач делает Раисе Андреевне укол.

В это время в дверях выросла фигура Мессинга, в пальто с поднятым воротником и в черной шляпе, надвинутой на глаза. Он молча стоял и смотрел на толпу вокруг кресла, в котором полулежала артистка.

– Сейчас вам станет совсем хорошо, – врач погладила Раису Андреевну по худой руке и стала складывать в саквояж тонометр и металлическую коробочку со шприцами.

– Доктор, может, ей рюмочку коньяку можно? – спросил кто-то.

– Можно, – улыбнулась врач.

– Сей момент, – мужчина метнулся к шкафчику, достал бутылку коньяку, рюмку и, быстро налив, с великой осторожностью преподнес рюмку женщине. Раиса Андреевна улыбнулась:

– Экий вы хулиган, Миша.

– Раиса Андреевна, так ведь доктор прописал.

Артисты рассмеялись. В это время в гримуборную влетел администратор, толкнув плечом Мессинга. Он недовольно взглянул на “препятствие” и вдруг расплылся в улыбке: