Епископ продолжал:

— Как зовут того человека, который выстроил большую фабрику в трех милях отсюда, не хочет ее останавливать, а сегодня с утра окатил моих ребят водой из насосов? Вот что я вам скажу: у меня найдется огонь на его воду, слышите, господин Газета? Найдется у меня огонь на эту воду, не пройдет и пары часов!

— Освободитель имеет в виду Траффорда, — объяснил Чартист.

— Я ему такого траффорда дам! — пригрозил Освободитель и хватил кувалдой по столу. — Он окатил моих посланников, так? Вот вам мое слово: у меня найдется огонь на его воду! — И Епископ оглядел всех так, будто искал каких-то возражений, чтобы сокрушить их.

— Траффорд — великодушный человек, — сказал Морли спокойным тоном, — и хорошо обращается с людьми.

— Человек-с-большой-фабрикой великодушен! — воскликнул Освободитель. — Владея двумя-тремя тысячами рабов, которые потеют ради него под одной крышей, он только тем и занят, что тащит из них потроха. Вот стану я главным, не будет у меня никаких больших фабрик. Пусть имеют это в виду. Значит, так, — и он соскочил со стола, — часу не пройдет, как я навещу этого Траффорда и посмотрю, окатит ли он меня. Идем, мой главный старшой. — И, кивком пригласив Чартиста следовать за собой, Освободитель вышел из комнаты.

Хаттон отвернулся от окна и быстро подошел к Морли:

— К делу, друг Морли. Этот дикарь не уймется ни на секунду: ему бы только крушить да грабить. Если не фабрику Траффорда, так что-нибудь другое. Мне жаль Траффордов: в их жилах течет древняя кровь. Еще до захода солнца их поселок сровняют с землей. Можем ли мы этому помешать? Скажем, почему бы Освободителю не напасть на замок вместо фабрики?

Около двенадцати часов того же дня Моубрей пребывал в необычайном волнении. Повсюду шептались об Освободителе, который во главе «чертовых котов» и всех, кто решил к ним примкнуть, собирался наведаться в поселок мистера Траффорда, чтобы отомстить за оскорбление, которое утром претерпели его посланцы, когда, сопровождаемые ватагой в две или три сотни человек, они отправились на моудейлскую фабрику, намереваясь исполнить приказ Освободителя о прекращении работы и, если понадобится, подкрепить его грубой силой. Все их распоряжения были проигнорированы, и когда толпа, подчиняясь дальнейшим приказам, стала ломать большие ворота, чтобы попасть внутрь здания, сорвать клапаны паровых котлов и освободить фабричных невольников, целая батарея скрытых насосов неожиданно обрушила на них свою мощь, и всю банду повстанцев смыло. Невозможно было противостоять этому как будто неисчерпаемому потоку, и, промокнув до нитки, под улюлюканье противников смутьяны бежали. Эта уморительная неудача ужасно прогневала Освободителя. Он поклялся отомстить, и, поскольку основа его власти, как это всегда и бывает у великих революционных деятелей и полководцев, зиждилась на постоянном использовании собственных войск и не менее постоянном недовольстве народных масс, он решил лично встать во главе карательных сил и преподать великий урок, который упрочил бы жуткие представления о нем и посеял бы в целом округе страх перед его именем.

Филд, по прозвищу Чартист, быстро выяснил, кто заставил Моубрей воспрянуть духом: в понедельник утром Чертовсор и Красавчик Мик дружно присягнули, что войдут в совет Освободителя, и заняли соответствующие места среди его приближенных. Чертовсор, привыкший к общественной деятельности и исполнению ответственных поручений, был спокоен, настроен на серьезный лад, однако готов к действию и полон решимости. У Мика же, напротив, голова пошла кругом от важности его нового положения. Он сильно волновался, не мог предложить ничего путного, казалось, способен был сотворить что угодно и во время совещаний неизменно держался Чертовсора; но стоило ему появиться в городе и приступить к исполнению совместных распоряжений — и он надувался, как индюк, бранил мужчин, строил девушкам глазки и становился кумиром и объектом восхищения для каждого изумленного и ликующего юнца.

На рыночной площади, где временно обосновался Освободитель, собралась большая толпа людей; многие из них были вооружены в свойственной им грубой манере и все как один рвались в бой. Чертовсор держался рядом с «великим человеком» и Филдом; Мик командовал толпой, ругаясь при этом как извозчик на всех, кто не слушал его или же неправильно понимал.

— Ну же, кретин, — крикнул он, обращаясь к Туммасу. — Чего рот раззявил? Построй-ка своих людей, а то я задам вам жару!

— Кретин? — переспросил Туммас, с бесконечным изумлением глядя на Мика. — Да кто ты такой, чтобы обзывать меня кретином? Сопливый ткачишка-кустарь, вот что я тебе скажу, а то и отродье какого-нибудь фабричного раба. Кретин, чтоб меня! Что же будет дальше, если теперь «чертова кота» называет кретином такое ничтожество, как ты!

— Я дам вам небольшой совет, молодой человек, — заметил мастер Никсон, вынимая трубку изо рта и выпуская огромный клуб дыма. — Непременно спуститесь в шахту на пару месяцев, тогда вы узнаете кое-что о жизни, и это пойдет вам на пользу.

Пылкий характер, вероятно, вовлек бы Красавчика в несвоевременную перебранку, если бы в эту минуту кто-то не тронул его за плечо; Мик обернулся — и узнал мистера Морли. Несмотря на разницу политических взглядов, Мик испытывал к нему глубочайшее уважение, хотя, по всей вероятности, не смог бы внятно объяснить, почему именно. Чертовсор много лет твердил своему другу, что Стивен Морли — самая светлая голова в Моубрее; и, даже не одобряя достойной сочувствия слабости в отношении надуманной абстракции под названием «моральная сила», которой отличался издатель «Фаланги», он всё равно повторял, что, если когда и произойдет великая революция, в результате которой права трудящихся будут признаны, а укрепившийся дух и окрепшие рабочие руки, возможно, довершат работу и люди обретут силу, есть только один человек, способный привести их к общественному благоденствию и (как добавлял Чертовсор) «дать делу ход», — и человеком этим являлся Морли.

Стоял солнечный летний день, и Моудейл сиял точно так же, как и в ту пору, когда Эгремонт в окружении красот долины впервые стал размышлять о прекрасном. Тот же румянец на небе, та же матовая дымка на деревьях, те же блики на воде, сверкающие как бриллианты. Пастух со своим небольшим стадом переходил каменный мостик; коровы остановились, чтобы подышать свежим воздухом, и мычание их было единственным звуком, который раздавался в этом безмолвии.

Внезапно согретую солнцем тишину нарушил топот и гул толпы. Огромная орава людей неким подобием плохо организованного строя надвигалась со стороны Моубрея. Во главе ехал всадник на белом муле. Многие из его спутников были вооружены дубинами или другим примитивным оружием и выступали рядами. За ними тянулась куда более разномастная ватага, в которой не было недостатка в женщинах и даже детях. Двигались они быстро, вихрем пронеслись мимо бывшего дома Джерарда — и вот уже завиднелся поселок Траффорда.

— Все воды реки не потушат пламени, которое я сегодня зажгу, — объявил Освободитель.

— Он капиталист до мозга костей, — сказал Филд, — и способен отвлечь людские умы от «пяти пунктов», разрешив им гулять в садах и открыв для них двери купален.

— В Англии не останется больше садов и заборов, всё будет нараспашку, — продолжал Освободитель, — а в купальнях мы станем топить врагов простого народа. Я всегда был против мытья, оно из человека сущность вымывает.

— Прибыли, — сказал Филд, когда их взору предстали крыши деревенских домов, церковный шпиль и раскинувшееся здание фабрики. — Все двери и окна закрыты! В деревне пусто! Кто-то побывал здесь до нас и предупредил их о нашем приходе.

— Так меня не польют водой? — вскричал Епископ. — Нужен настоящий поток, чтобы потушить пламя, которое я зажгу! С чего мы начнем? Тихо там, вы! — Освободитель оглянулся и смерил своих приспешников таким мрачным взглядом, который ни один из них ни за что не смог бы забыть. — Замолчите вы или нет? Еще как замолчите, правда? Или мне подойти?