Пока захмелевшие «чертовы коты» обчищали винные погреба, проверяли каждый стенной шкаф и каждый угол, они неистово размахивали факелами — и подожгли нижний ярус замка; неизвестно, была ли то неосторожность или безумный умысел, но именно этот поступок предрешил их участь; и пламя, что какое-то время оставалось незамеченным, теперь полыхало в большинстве комнат. Напившийся до беспамятства Епископ лежал в главном погребе среди своих старших помощников, что были в таком же состоянии; весь пол винного погреба самым настоящим образом застилали распростертые туши бунтовщиков, черные и раздувшиеся, словно оцепеневшие мухи в свои последние дни. Погребальный костер сыновей Водана был грандиозен; они сами сложили его, сами же подожгли; и пламя, взметнувшееся над моубрейской цитаделью, возвестило изумленной стране о том, что вскоре великолепная имитация норманнского владычества канет в небытие; оно же поведало и о безжалостной судьбе, постигшей жестокого дикаря, который так самонадеянно осмелился присвоить себе титул Освободителя Народа.

«Больше мы никогда не расстанемся», — произнес Эгремонт.

Облака дыма, языки пламени, что теперь засверкали в их толще, толпа, которую этот новый поворот событий, а также грядущая катастрофа вновь притянули к месту действия, вынудили Сибиллу покинуть цветник и направиться в парк. Тщетно пыталась она добраться до самой безлюдной его части и уйти незамеченной. Несколько пьяных головорезов с криками и бранью внезапно окружили ее; она закричала от безумного ужаса; Гарольд прыгнул и вцепился в горло тому, что стоял ближе всех; тут подоспел другой — и бладхаунд, оставив предыдущую жертву, бросился на нового противника. Пес показал чудеса храбрости, но перевес был слишком велик: у людей были дубины, люди впали в ярость, они уже ранили Гарольда. Один из негодяев поймал Сибиллу за руку, другой схватил ее за платье, но в эту секунду офицер, перепачканный кровью, весь в пыли и с саблей наголо спрыгнул с веранды и поспешил на помощь. Он повалил наземь одного, отшвырнул другого и, обхватив Сибиллу левой рукой, защищал ее своим клинком, а Гарольд, который теперь не на шутку разъярился, поочередно атаковал нападавших, охраняя хозяйку с другого фланга. Враги были разгромлены — вот они уже спешно ковыляют прочь! Офицер повернулся к Сибилле и прижал ее к груди.

— Больше мы никогда не расстанемся, — произнес Эгремонт.

— Никогда, — прошептала Сибилла.

Как-то раз весной прошлого года леди Бардольф нанесла утренний визит леди Сент-Джулианс.

— Я слышала, что вчера вечером они были у леди Палмерстон, — сообщила леди Сент-Джулианс.

— Нет, — ответила леди Бардольф, покачав головой, — они впервые гостят в доме Делорейнов. Мы встретимся там в четверг.

— Что ж, должна признаться, — сказала леди Сент-Джулианс, — мне было бы любопытно взглянуть на нее.

— Лорд Валентайн в прошлом году повстречал их в Неаполе.

— И какого он мнения о ней?

— О! Он в безумном восторге.

— Какая романтичная история! И что за счастливец лорд Марни! Кто бы мог предвидеть такое! — воскликнула леди Сент-Джулианс. — Впрочем, он мне всегда нравился. И всё же я думала, что его брат переживет всех. Такой несгибаемый человек!

— Боюсь, для нас новый лорд Марни потерян навсегда, — с важным видом промолвила леди Бардольф.

— Ах! Он всегда был с причудами, — заметила леди Сент-Джулианс, — завтракал с этим невыносимым мистером Тренчардом, и всё такое прочее. Однако теперь, завладев таким огромным состоянием, он, полагаю, возьмется за ум.

— И правда, огромным, — подтвердила леди Бардольф. — Мистер Ормсби, а лучше него в чужих деньгах не разбирается никто, утверждает, будто во всём королевстве не найдется и трех пэров с таким внушительным чистым приходом годовых.

— Говорят, имение Моубрей приносит сорок тысяч в год. Бедная леди де Моубрей! — вздохнула леди Сент-Джулианс. — Насколько я понимаю, мистер Маунтчесни не собирается оспаривать решение суда?

— У него нет ни малейшего шанса, — ответила леди Бардольф. — Ах! Какие же перемены выпали на долю этой семьи! Говорят, что несчастного лорда де Моубрея уничтожила потеря прав на имение, но, по-моему, он так и не смог оправиться после пожара в замке. Мы навестили их сразу же после этого, и, признаться, я в жизни не видела настолько подавленного человека. Мы приглашали их к нам в Файербрейс, но он заявил, что должен немедленно покинуть графство. Помнится, лорд Бардольф заметил, что лорд де Моубрей напоминает живой труп.

— По правде говоря, — сказала леди Сент-Джулианс, прерывая поток отвлеченных суждений, — больше всего на свете мне хотелось бы взглянуть на леди Марни.

Из этого разговора читатель сделает вывод, что Красавчик Мик, несмотря на ошеломительное падение и все те опасности, что ожидали его, как только пришел в себя, сумел, вопреки огню, саблям и карабинам, тяжело ступающим ополченцам и бесчинствующей толпе, доставить в Моубрейскую обитель ларец с бумагами. Там он справился о Сибилле, в чьи руки — и никак иначе — ему было доверено передать ларец. Она еще не появлялась, но, следуя полученным указаниям, Мик не собирался отдавать свою ношу никому иному и, измученный жуткими событиями уходящего дня, остался во внутреннем дворике монастыря, где прилег отдохнуть, подложив ларец под голову вместо подушки, пока не вернулась Сибилла вместе с охранявшим ее Эгремонтом. Тогда-то Мик и выполнил свое поручение. Сибилла была слишком сильно взволнована, чтобы понять всю важность произошедшего, и передала ларец в ведение Эгремонта; тот попросил Мика следовать за ним в гостиницу и попрощался с Сибиллой, которая, так же, как и Эгремонт, еще не подозревала о роковом происшествии на Моубрейской Пустоши.

Мы вынуждены опустить завесу над теми страданиями, которые причинило дочери Джерарда известие, что в скором времени неизбежно дало о себе знать. Любовь к отцу была одним из тех глубоких чувств, которые, пожалуй, составляли неотъемлемую часть ее жизни. Долгое время она была безутешна, и лишь духовное попечительство Урсулы поддерживало ее. Была в эту горестную пору и другая скорбящая душа, о которой нельзя забывать, — и то была леди Марни. Эгремонт оказывал Арабелле всё возможное внимание и заботу, чтобы облегчить ее страдания и примирить ее с теми жизненными переменами, которые поначалу таили в себе нечто угнетающее. Он, не теряя времени, уладил все договоренности, которыми пренебрег его брат и которые могли обеспечить ей некоторые преимущества и возвратить радость жизни. Эгремонт провел немало месяцев, путешествуя между Аббатством Марни, где, по его настоянию, отныне поселилась Арабелла, и Моубреем, пока в результате некоего предприятия, детали которого нам нет нужды выяснять и исследовать, леди Марни однажды не приехала в Моубрейскую обитель и не увезла Сибиллу в Аббатство; та больше не покидала его до самого дня своей свадьбы; тогда же граф и графиня Марни^{637} отбыли в Италию, где провели почти год и откуда возвратились как раз к началу этой главы.

Впрочем, за описанное время произошло еще немало важных событий. Лорд Марни вступил в переписку с мистером Хаттоном, и тот вскоре узнал обо всём, что произошло в архивном хранилище Моубрейского замка. Результат был не совсем таким, как некогда полагал Хаттон, хотя для него он имел и некоторые компенсирующие обстоятельства. Безусловно, на сцену вышел неожиданный соперник, бороться с которым было бесполезно, однако самая мысль о том, что он, Хаттон, лишил Сибиллу наследства, была позорным клеймом на его жизни с тех самых пор, как он познакомился с ней; потому-то он ничего не желал так сильно, как увидеть ее восстановленной в правах и приложить руку к этому восстановлению. Насколько он преуспел в удовлетворении ее притязаний, читателю уже известно.