Дом изветшал донельзя, бóльшая его часть была отведена под скобяную мастерскую, где во всех помещениях каждого этажа работали тяжелые железные механизмы, само же здание до того износилось, что стоило их запустить — и каждый его уголок отдавался скрипом и дребезгом. Полы совершенно пришли в негодность, и во многих местах между гнилыми досками появились зазоры, сквозь которые можно было различить, что творилось внизу, тогда как потолок верхнего этажа время от времени приходилось укреплять подпорками.
Внешний облик Саймона Хаттона соответствует непрезентабельной окружающей обстановке, в которой «почерневшими голыми руками мастерил он те самые замки», какие «не брала ни одна отмычка не его авторства»:
Это был низкий, коренастый здоровяк с мускулистыми руками, чересчур короткими даже для его роста. Наружность (насколько вообще можно судить о лице, столь обезображенном тяжким трудом) выдавала в нем скорее жестокого зверя, нежели дикаря.
В оригинале употреблено выражение «а countenance <…> rather brutal than savage» (Disraeli 1981: 178). Оба противопоставленные здесь слова синонимичны и содержат указание на жестокость и грубость. «Этот дикарь» («This savage». — Disraeli 1981: 392; с. 409 наст. изд.[202]) — характеризует своего брата Баптист Хаттон, и в данной характеристике подчеркнута уместность использования соответствующего прилагательного в отношении фигуры Саймона Хаттона. Какой же смысловой акцент обостряется в противопоставлении слов «brutal» и «savage»? Значение прилагательного «brutal» дифференцируется в следующем определении: «Нечто свойственное животным или напоминающее их поведение ввиду своей: 1) неразумности; 2) похотливости; 3) грубости» («Pertaining or resembling the brutes: a. in irrationality <…>; b. in sensuality; c. in coarseness». — Oxford 1964/I: сл. ст. «Brutal») В свою очередь, существительному «brute» дается определение: «Человеческое создание, для которого характерны животный облик, зверская жестокость, тупость, неразумие и похотливость» («Of human beings and their attributes: brute-like, brutish, stupid, unreasoning, sensual». — Ibid.). Итак, прилагательное «brutal», сохраняя присущее и существительному «savage» указание на жестокость и грубость, фиксирует, сверх того, связь животной жестокости с неразумием, тупостью и похотливостью, тем самым выводя обозначаемый предмет за пределы рассудка.
У водгейтцев своя оценка Саймона Хаттона: его ученики и подмастерья испытывают перед ним одновременно «восторг и ужас» (с. 194 наст. изд.[203]). Их восхищение обусловлено тем, что Хаттон в совершенстве владеет своим ремеслом: (напомним: сделанным им замкам нипочем любые отмычки). Ужас он внушает своим деспотически жестоким обращением с подмастерьями (см. с. 194 наст. изд.[204]). В Водгейте, где нет ни имен, ни фамилий, Саймона Хаттона именуют Епископом. «А это его имя и звание: он же тут всем заправляет. Так уж у нас в Водгейте повелось: всегда епископ верховодил; церкви здесь нет, вот и нужно что-нибудь наподобие» — поясняет один из местных жителей. Будучи воспринят водгейтцами как Епископ, Саймон Хаттон совершает брачные обряды, читая «„Отче наш“ задом наперед» (с. 182 наст. изд.[205]).
Проникновение чартистского влияния в среду водгейтцев изображено в романе как полная неожиданность:
<…> никто и представить себе не мог, будто Епископ и кто-либо из его приспешников когда-нибудь слышал о Хартии и, уж тем более, что они способны так или иначе проникнуть в ее суть или хоть как-то уверовать, что вступление Хартии в силу будет способствовать их интересам или же отомстит за их обиды. Однако всё произошло именно так, как и большинство великих событий в истории: в результате неожиданного подспудного влияния отдельной личности.
«Отдельной личностью», влияющей на водгейтцев, становится «чартистский лидер». Это юноша по имени Филд, который вместе с Джерардом и Морли был ранее членом лондонской чартистской организации и участвовал в заговоре против правительства (см. с. 341–346 наст. изд.[207]). Филд, который «из осторожности никогда не заговаривал о Хартии» (с. 391 наст. изд.[208]), в нужный момент, когда водгейтский «Епископ страшно напился, утомленный жалобами своих „прихожан“, <…> раскрыл ему тайны Хартии», убедив, что только ему, Саймону Хаттону, по силам претворить ее в жизнь. Епископа не приходится долго уговаривать: за дело он «взялся со всей страстью и твердо вознамерился пройти маршем по всей стране во главе колонны водгейтских жителей и насадить новую веру» (с. 391 наст. изд.[209]).
Легкость и энтузиазм — они сродни экстатическому рвению свифтовского Джека из «Сказки бочки», — с какими Епископ переходит в «новую веру», внушенную ему Филдом, который становится его ближайшим подручным, органично вписываются в авторскую оценку водгейтского Епископа и хорошо согласуются с тем тщеславием, что охватывает этого персонажа, когда он отправляется в поход во главе «чертовых котов» по северным, шахтерским, районам Англии. «Наш великий человек, вождь и освободитель народа» (с. 405 наст. изд.[210]), — не без иронии величает его — Филд; зато сам Епископ, войдя в эту роль, уже не сомневается, что его слово — «закон для этой страны» (с. 406 наст. изд.[211]). Хаосом и разрушением — по выражению Карлейля, торжеством «демонической, дикой самой по себе природы человека» (Карлейль 1991: 16) — оборачивается поход «чертовых котов» во главе с Епископом; завершается он «погребальным костром сыновей Водана» (с. 434 наст. изд.[212]), который они сами устроили и сами же разожгли.
В эпизоде, описывающем, как чартистское влияние проникает в Водгейт, упоминаются «пять пунктов» чартистской Хартии, однако содержание их не раскрывается. Между тем, как известно, они имели политический характер:
Чартисты требовали 1) всеобщего избирательного права <…>, 2) ежегодно возобновляемого парламента, 3) тайного голосования на выборах, 4) уничтожения ценза для избрания в депутаты, 5) вознаграждения депутатов, 6) разделения страны на равные избирательные округа.
Отсутствие обсуждения чартистской политической программы в повествовании о водгейтцах само по себе удивления не вызывает: понятно, что гротескно изображенные в романе «чертовы коты», равно как и их предводитель, в силу сатирической специфики, заложенной в этих образах, не способны воспринимать, а уж тем более обсуждать политическую концепцию чартистов. Тем не менее появление Филда в среде водгейцев никак не мотивировано с точки зрения фабулы и не согласуется с общей гротескной картиной водгейтской жизни. Почему, например, Филд, живя в Водгейте, «из осторожности» никогда не заговаривал о Хартии? Ведь в этом поселении нет ни властей, ни представителей Церкви. Несообразности подобного рода образуют композиционный сбой в романе и несут на себе отпечаток авторского произвола.