Один из персонажей «Сибиллы» говорит о поджоге на ферме:
«Меня тревожит не столько пожар <…>, сколько настроения в народе. <…> поглазеть их здесь собралось человек сорок, если не шестьдесят, да только, кроме моих собственных работников, никто даже помочь не предложил — а вода-то совсем близко, могли бы здорово подсобить».
Уловленную здесь связь между поджогом и настроением народа Энгельс относит к симптомам «социальной войны» крестьян против землевладельцев и фермеров:
Зимой 1830–1831 г<одов> <…> поджоги впервые получили всеобщее распространение <…> из-за нового законодательства о бедных, низкой заработной платы и введения машин возникли беспорядки и распространились на весь район. В течение зимы горели скирды хлеба и стога сена на полях фермеров и даже риги и хлева возле самых их домов. <…> с тех пор поджоги повторялись каждый год с наступлением зимы, времени года, когда для поденщиков начинается безработица. Зимой 1843–1844 г<одов> они повторялись необычайно часто <…>.
Что скажут мои читатели о таком положении в идиллически-мирных сельских округах Англии? Разве это не социальные войны?
Эпизоды дизраэлевского романа, в которых повествуется о драматических сценах в лавке отца и сына Диггсов и о бесславной гибели последнего (см. с. 171–176, 394–397 наст. изд.[218]), получают объяснение у Энгельса. Одним из приемов, «особенно сильно способствующих порабощению рабочих», он называет «truck system»[219]. Энгельс разъясняет:
Словом truck рабочие обозначают оплату труда товарами, и этот способ оплаты был раньше общепринятым в Англии. «Для удобства рабочих и чтобы оградить их от высоких цен, назначаемых лавочниками», фабрикант держал лавку, в которой от его имени велась торговля всевозможными товарами, а для того, чтобы рабочий не шел в другую лавку, где можно было бы купить дешевле, ибо цены в tommy-shop
(фабричной лавке. — Ред.)На страницах работы Энгельса можно встретить не только разъяснение присущих эпохе исторических реалий, таких, например, как Новый закон о бедных (New Poor Low; 1834 год) и работные дома, но и добыть информацию о ее языковых реалиях. Так, становится понятной языковая мотивировка прозвища, которое имеет один из персонажей «Сибиллы»: Чертовсор. У Энгельса читаем:
А если рабочий когда-нибудь может себе позволить покупку воскресного сюртука из шерсти, он вынужден приобрести его в «дешевом магазине», где получит скверную ткань, так называемую devil’s dust
(англ. — букв.: «чертова пыль»; ткань, изготовленная из старых шерстяных тканей, переработанных трепальной машиной (англ. devil). — Ред.), Прозвище Чертовсора указывает на жестокие условия жизни, окружающие его с самого момента рождения. Но ему удается выстоять, и в эпилоге романа он меняет прозвище на благозвучную фамилию.
В младенчестве Чертовсора, чтобы он не тревожил взрослых, поили смесью «патоки с лауданом»[220] (с. 102 наст. изд.[221]). Подобное снадобье, называвшееся «эликсиром Годфри» (Godfrey’s Cordial), с такой же целью используют водгейтские матери (см. с. 179 наст. изд.[222]). Энгельс пишет на этот счет:
Одним из наиболее вредных патентованных средств является напиток, изготовляемый из опийных препаратов, главным образом лауданума, и известный под названием «укрепляющей микстуры Годфри». Женщины, работающие на дому и вынужденные нянчить собственных или чужих детей, поят их этим напитком, чтобы они лежали спокойно или, как многие из них думают, чтобы укрепить их. Часто младенцам начинают давать этот напиток чуть ли не со дня их рождения, не подозревая, как вредно это «укрепляющее» средство, и пичкают им детей, пока те не умрут.
При всех параллелях, которые можно провести между «Сибиллой» и «Положением рабочего класса в Англии», их авторы, как отмечает Флавин, существенным образом расходятся в отношении духовенства:
Для Дизраэли с духовенством связана надежда; действия Сент-Лиса в «Сибилле» контрастируют с бессердечным утилитаризмом лорда Марии. Что же касается Энгельса, то для него с духовенством в сельских районах неотъемлемо сочетается угнетение, а не избавление от него.
Диаметрально противоположные позиции выражены в «Сибилле» и «Положении рабочего класса в Англии» и в отношении чартистского движения. У Дизраэли «реалистичная картина жизни в мрачных северных фабричных городах, которые формировали благодатную почву для чартизма», проникнута состраданием к трудовому народу, однако к политическим требованиям чартистов автор сочувствия не питает; чартизм и профсоюзы представлены в непривлекательном свете, а чартистский бунт изображается как анархический разгул животных инстинктов черни. Флавин справедливо замечает: «Дизраэли не хотел, чтобы рабочий класс сделался правящим; его главным образом заботило, чтобы рабочий класс оставался тем сословием, которое воспитывается, поддерживается и управляется аристократией» (Ibid.: 118). Примером такого благотворного воздействия аристократов на пролетариев является судьба Майкла Рэдли и Чертовсора, которые в эпилоге романа становятся буржуа.
Энгельс с не меньшей, чем Дизраэли, остротой отзывается на описываемые им страдания трудового класса; равно как и для автора «Сибиллы», для него очевидна связь между недовольством рабочих своим положением и зарождением чартизма, но, в отличие от Дизраэли, Энгельс выдвигает на первый план политические требования чартистов. Он пишет: «В чартизме <…> против буржуазии поднимается весь рабочий класс, нападая прежде всего на ее политическую власть <…>» (Энгельс 1955: 451–452) — и при этом подчеркивает: «„Политическая власть — наше средство, социальное благоденствие — наша цель“ — таков теперь ясно выраженный лозунг чартистов» (Там же: 458).
Вывод о том, что «пролетариат не только страдающий, но и борющийся за свое освобождение класс» (Фролов 1978: 564), имел, как известно, большое значение для дальнейшего развития Энгельса как революционера и философа. Дизраэли после «Сибиллы» также продолжил свой путь не только как писатель, но и как консервативный политический деятель. Нельзя не согласиться с Флавином в том, что сопоставление «Сибиллы» и «Положения рабочего класса в Англии» уместно как по причине равно глубокого недовольства обоих авторов плачевным состоянием трудового народа Англии в 1830–1840-е годы, так и ввиду кардинальных различий в перспективе исторического развития, которое и Энгельсу, и Дизраэли представлялось неизбежным (см.: Flavin 2005: 116–117).