Хотя в романе затрагивается тема героического поведения, когда Лотарь заявляет, что он «хотел бы быть героем», а Теодора, отвечая ему, говорит: «Ты всё еще можешь им стать» (Disraeli 1870b: 160), тот факт, что писатель прибегает к использованию указанного готического мотива в связи с необходимостью укрепить дух Лотаря в критический момент его жизни, не свидетельствует в пользу присутствия в характере персонажа сильного волевого начала. «Его нежный и чувствительный нрав» (Ibid.: 428) предполагает мечтательность, а не действенность. Пассивность и слабость воли сближают фигуру Лотаря с романтической интерпретацией образа Гамлета. О романтическом Гамлете напоминает и лотаревская «привычка к интроспекции <…>, которая была для него постоянным источником интереса и даже душевного волнения» (Ibid.: 376). «<…> оставьте мечтания <…>. Быть может, действие не всегда приносит счастье, <…> но без действия счастье невозможно», — советует Лотарю Бруджес, и тот, «чуть слышно вздохнув», соглашается с генералом (Ibid.: 422). Бруджесу вторит Фибус. Художник упрекает Лотаря: «Ваш недостаток <…> и причина многих ваших горестей заключается в вашей привычке к интеллектуальной интроспекции»; герой подтверждает справедливость такого упрека, называя себя «мечтающим психологом» (Ibid.: 401–402).
Интроспекция, как известно, была открыта романтиками, изучавшими творчество Шекспира. Основным тезисом в их концепции шекспировской драматургии был тезис о Шекспире-психологе. Е. И. Клименко пишет по этому поводу:
<…> в Англии, как и в Германии, критика романтического периода выдвигала понятие интроспективности при оценке Шекспира и видела в его характерах пример гениального познания мира посредством наблюдений над внутренним миром человека. При этом внутренний мир героя соотносился с внутренним миром автора, который как бы изучал самого себя, стремясь перевоплотиться в героя и перенестись в условия его жизни.
Судя по тому, что Дизраэли наделил Лотаря «привычкой к <…> интроспекции», в замысел писателя входило обратиться, опираясь на шекспиризм романтиков, к анализу внутреннего мира человека и тем самым снова реализовать свою эстетическую установку, выраженную в «Контарини Флеминге». Если в раннем романе герой-автор стремится «достичь <…> совершенства в анализе человеческой души», то в «Лотаре» это свойство передано самому персонажу, в то время как его интроспекцию излагает повествователь. Вот, например, как описывается рефлексия Лотаря во время его путешествия на Сицилию после драматических событий, произошедших с ним в Риме:
Он хотел уяснить причины того, что считал неудачей своей жизни, а также причины нарушавших его планы опасностей, которые по-прежнему нависали над ним. Можно ли было обнаружить эти причины в особенностях характера или в недостатке опыта и неискушенности, которые всегда присущи юным летам? <…>.
По природе своей глубокий и любознательный, хотя и весьма учтивый (следствие сурового воспитания), Лотарь теперь чувствовал, что вступил во взрослую жизнь с преувеличенной оценкой того влияния, которое религиозный принцип оказывает на дела людей. У него получалось, что если Небеса так высоко, то о земле можно и не вспоминать, и всё же опыт показывал, что, пока человек находится на земле, события на планете значительно влияют на его жизнь, — как на поведение, так и на мысли. Весь мир не может удалиться на гору Афон. Отсюда следовало, что существует более обоснованное представление о взаимодействии религии и жизни, нежели то, которое он изначально усвоил.
В сущности, Теодора подвела — или же подводила — его к этому выводу; однако Теодора, хоть и была религиозна, не склонялась пред теми алтарями, от которых он ни на секунду не отрекался.
Авторская речь и передача повествователем интроспекции Лотаря — то, что представляет собой комментарий автора, и то, что идет от самого героя, — настолько слиты воедино, что трудно отличить одно от другого; однако тем самым нарушается композиционная задача интроспекции, а намерение Дизраэли передать состояние внутреннего мира персонажа остается, как и в случае с «Контарини Флемингом», нереализованным.
Как отмечают Шварц и Флавин (см.: Schwarz 1979: 128; Flavin 2005: 149), действие «Лотаря» заключено в точные хронологические рамки: с августа 1866 года по август 1868 года — и тесно связано с насущными тревогами своего времени; однако не политические события Англии, на развитие которых Дизраэли оказал значительное влияние, но идеологическая одиссея героя (включающая в себя его действительное странствие), служит в романе предметом изображения. Сюжетно она завершается в той же точке, откуда и началась: Лотарь обретает счастье в своей любви к Коризанде, предварительно пройдя различные душевные испытания — от тех, которые продиктованы попытками обратить его в католичество, до тех, что вызваны его участием в Рисорджименто; от тех, которые коренятся в эллинистическом эстетизме Фибуса, до тех, что открывают герою путь к познанию христианской религиозной системы через наставления Параклита.
Во всех этих испытаниях герой остается пассивной, сугубо воспринимающей стороной. По словам Флавина, «Лотарь — протоэкзистенциалист в том смысле, что он формирует себя посредством того, что его окружает, иногда отвергая, но чаще вбирая в себя стимулы, с которыми он соприкасается» (Flavin 2005: 154). Эту пассивность отметил еще Лесли Стивен: «Лотарь настолько низводит себя до пассивной роли сосуда, который может заполнить наставник любого толка, что, подобно глупцу, производит отталкивающее впечатление» (цит. по: Masefield 1953: 268), а Генри Джеймс не увидел в Лотаре ничего, кроме пустого имени.
Шварц уподобляет Лотаря «образованному Всякому Человеку» (Schwarz 1979: 128). «Всякий Человек» — имя заглавного персонажа анонимной пьесы (написана в промежуток между 1509 и 1519 годами), одного из самых известных английских моралите первой половины XVI века. Нам ничего не известно об интересе Дизраэли к жанру моралите, и трудно понять, как же «образованный Всякий Человек» вписывается в историческую поэтику средневековой драмы; кроме того, образование аристократа Лотаря носит ярко выраженный сословный характер и хронологически относится к тому времени, когда происходит действие романа. Фибус говорит Лотарю:
«К счастью, вы получили превосходное, хотя и неполное образование, характерное для вашего сословия. Вы хороший стрелок, умеете ездить на лошади, плавать и работать веслами. Та несовершенная секреция мозга, которая зовется мыслью, еще не нанесла ущерба вашему телосложению. У вас не было времени для того, чтобы много читать».
В отличие от пассивного героя, повествователю принадлежит активная роль в развитии фабулы. Его внимание направлено не только на рассказ о событиях и персонажах «как о чем-то отдельном от себя» (Аристотель 1957: 45), но и на внутренний мир главного героя. При этом, однако, его характеристика Лотаря не всегда сообразна развертыванию сюжета. Например, в одной из начальных глав романа рассказчик сообщает читателю:
При всей своей неопытности и крайней простоте Лотарь не был обделен известной долей инстинктивной проницательности в отношении людей и поступков, а потому для него было не так-то просто сделаться легкой добычей. Его естественное мировосприятие и образование, которое он получил в относительном одиночестве, сделали из него зоркого наблюдателя, из числа тех, что размышляют над своими наблюдениями.
Дальнейшее развитие сюжета покажет, что «инстинктивная проницательность» не помогает Лотарю в его общении с Грандисоном, Коулманом и Кейтсби, а в Риме он становится «легкой добычей», когда на его примере демонстрируют мнимое религиозное чудо. Подобные несообразности нарушают композиционную стройность произведения.