— Я думала, ты ушел.

— Только не во гневе, мое дорогое дитя! — И Джерард прижал ее к груди.

— Но всё же уйдешь, — прошептала Сибилла.

— Эти люди, они ожидают меня, — сказал Джерард. — У нас совещание, и притом важное. Мы должны немедленно что-нибудь предпринять, чтобы помочь нашим собратьям из Бирмингема, а также предупредить восстания, подобные той заварушке. Но, как только всё это закончится, я сразу же к тебе вернусь. Что же касается остального, — будь по-твоему: завтра мы возвратимся в Моубрей.

Сибилла тепло ответила на объятия отца, как бы говоря, что верит в его доброту и что ее собственные чувства также лишены притворства, однако ничего не сказала; и тогда, пожелав дочери не падать духом, Джерард вышел из помещения.

Часы на церкви Святого Иоанна пробили три раза, пробили и четыре; и пять ударов донеслось со стороны церкви Святого Иоанна; и вот часы Святого Иоанна пробили шесть раз. А Джерард всё не возвращался.

Первое время после его ухода всё шло относительно легко и гладко. Немного отогнав тревожные мысли и на время озаботившись подготовкой к переезду, Сибилла наконец села у открытого окна, впервые за много дней спокойная и веселая. Порой она ненадолго отводила взгляд от своей книги и предавалась мечтам о завтрашнем дне и о Моубрее. Сквозь волшебную дымку времени и расстояний картина ее юных лет приобретала черты ласковой и даже безмятежной неги. Сибилла вздыхала о той поре, когда у них был домик и сад, когда недовольство отца проявлялось лишь на словах, а его тайные политические собрания ограничивались спорами с Морли о правах народа и законах общества. Прозрачные воды Моу и ее холмистые берега, поросшие лесом; чуть свет — прогулки в монастырь, в гости к Урсуле Траффорд, благочестивое паломничество в знак милосердия и любви; верный Гарольд, такой умный и такой преданный; даже переполненные обители труда и страданий, под сенью которых она парила, словно ангел, благословляющая и благословенная — вставали они перед ней, эти трогательные образы прошлого, и глаза ее наполняли слезы, — и были то слезы нежности, но никак не уныния.

Порой Сибилла ненадолго отводила взгляд от своей книги и предавалась мечтам.

И примешивались к этим картинам мысли о том, кто всего на одно лето стал добрым и заботливым другом ее девичьей поры, о том самом мистере Франклине, которого она никогда окончательно не забывала и который — увы! — в конечном итоге оказался отнюдь не мистером Франклином. Ах! То была чудесная история; захватывающая глава в памяти такого юного и такого непорочного существа! Этот голос и теперь эхом отдавался у нее в ушах. Она без труда воскресила в памяти мелодию прошедшего утра, те самые нотки, в которых было не только тепло, то также мудрость и чуткая забота, и звучали они лишь для того, чтобы сделать ее счастливой. Никогда еще Эгремонт не представал перед ней в таком кротком обличии. Для женщины он был воплощением идеального мужа: ласковый — и всё же надежный спутник. Тысячи ослепительных образов рождались в голове девушки; тысячи мыслей, прекрасных и трепетных, как вечерняя дымка, теснились в душе ее; на какое-то время Сибилла дала волю своим невероятным мечтаниям и словно попала в открытый заново мир. Границы ее познания раздались вширь, словно сияющие небеса из волшебных сказок. Взгляд ее замер, созерцая это великолепие, румянец на щеках возвещал о том, что происходило в ее сердце, легкое движение губ в любую секунду было готово обернуться улыбкой — но в эту минуту часы Святого Иоанна пробили четыре, и Сибилла очнулась от грез.

Часы Святого Иоанна пробили четыре — и Сибилла заволновалась; часы Святого Иоанна пробили пять — и Сибилла встревожилась не на шутку; обеспокоенная и смятенная, она ходила по комнате взад и вперед, отбросив в сторону все свои книги, когда часы Святого Иоанна пробили шесть.

Она всплеснула руками и воздела глаза к потолку. Во входную дверь постучали — и Сибилла бросилась открывать. Это оказался не Джерард. Это был Морли.

— А-а, Стивен, — с нескрываемым разочарованием произнесла Сибилла, — я думала, это отец.

— Я был бы рад обнаружить его здесь, — сказал Морли. — Как бы то ни было, с вашего позволения, я зайду.

— А он скоро придет, — сказала Сибилла. — Несомненно, он скоро придет. Я жду его с минуты на минуту…

— …Уже несколько часов, — прибавил Морли, заканчивая фразу за нее; они как раз заходили в комнату. — Дело, которым занимается ваш отец, — продолжал он, развалившись в кресле с небрежностью, которая определенно шла вразрез с его обычным самообладанием и даже выдержкой, — дело, которым он занимается, поглощает его без остатка.

— Хвала Небесам, — произнесла Сибилла, — завтра мы уезжаем отсюда.

— Ого! — Морли даже подпрыгнул. — Кто это вам такое сказал?

— Так решил отец, дал мне честное слово, что мы уедем.

— И вы, конечно, хотели бы, чтобы так и произошло.

— Больше всего на свете! Мое сердце предвидит, что, если мы останемся, отца ожидает одно лишь горе.

— Как и мое. Иначе сегодня я не пришел бы сюда.

— Надеюсь, вы видели его? — спросила Сибилла.

— Видел, провел с ним несколько часов.

— Какое счастье! На том собрании, о котором он говорил?

— Да, в этом соборе упрямцев; я виделся с ним и позже, без посторонних. Что бы с ним ни случилось, теперь моя совесть чиста.

— Вы меня пугаете, Стивен, — сказала Сибилла, вставая с места. — Что может с ним случиться? Что он может сделать против вашего разумения? Скажите, скажите мне, милый друг!

— О да! — произнес побледневший Морли с чуть заметной горькой улыбкой. — О да! Милый друг!

— Я говорю «милый друг», потому что считаю вас таковым, — ответила Сибилла, — и потому, что я и отец всегда именно так к вам и относились. Отчего вы так странно смотрите на меня, Стивен?

— Таковым вы считаете меня, именно так и относились. — Морли медленно и размеренно повторил ее слова. — Отлично, чего же вы еще хотите? Чего же еще может желать любой из нас? — спросил он резко.

— Я больше ничего не желаю, — невинно ответила Сибилла.

— Ручаюсь, что не желаете. Впрочем, не важно, всё это пустяки. Итак, — продолжил он в своей обычной манере, — вы ждете отца?

— Которого вы не столь давно видели, — напомнила Сибилла, — и которого ожидали найти здесь?

— Нет! — Морли всё с той же горькой улыбкой покачал головой. — Нет, вовсе не ожидал. Я рассчитывал обнаружить здесь вас.

— Вы хотите мне что-то сообщить, — уверенно сказала Сибилла. — Что-то случилось с отцом. Не скрывайте от меня ничего, говорите как есть! — Она подошла к Морли и накрыла ладонью его руку.

Морли вздрогнул, а затем взволнованно и торопливо сказал:

— Нет-нет-нет, ничего не случилось! Многое может случиться, но пока не случилось ничего! И мы еще можем это предотвратить.

— Скажите, что может случиться! Скажите, как мне поступить!

— Ваш отец, — тихо и спокойно произнес Морли; он неспешно поднялся со своего места и принялся мерить шагами комнату, — ваш отец — и мой друг — оказался в следующем положении, Сибилла: он готовит заговор против государства.

— Да, да, — почти шепотом произнесла Сибилла, сильно побледнев и не сводя с Морли пристального взгляда. — Расскажите мне всё.

— Расскажу. Он готовит, говорю я вам, заговор против государства. Сегодня вечером он и его товарищи тайно соберутся, чтобы обсудить последние детали своего замысла, и сегодня же вечером их арестуют.

— О, Боже! — всплеснула руками Сибилла. — Он сказал правду.

— Кто сказал правду? — прохрипел Морли, кинувшись к ней. Глаза его загорелись.

— Друг, — ответила Сибилла, уронив руки и горестно опустив голову. — Хороший, добрый друг. Я встретила его утром, и он меня обо всём этом предупредил.

— Ха! — воскликнул Морли, словно подавляя смех. — Ха! Он вас предупредил, не так ли! Добрый, хороший друг, которого вы встретили утром? Разве я не говорил вам, Сибилла, что он предатель? Разве не предостерегал, чтобы вы не открывали свое сердце этому лживому аристократу, не позволяли ему выведать все тайны дома, который он однажды уже осквернил своим шпионажем и который в скором времени опустеет из-за его предательства?