— Я читала про нечто подобное, — прошептала Сибилла и обернулась с гневным выражением на лице, — это сделка на крови, и неужели ее можно назвать любовью? Однако раньше такое случалось лишь между угнетателями и угнетенными. И вот впервые на дочь народа нападает человек из ее же сословия, который воспользовался своей властью за счет доверия, что было вызвано одним лишь сочувствием чужому горю. Это горько, горько для меня и мне подобных, с вашей же стороны — кощунственно.
— Это ответ? — спросил Морли.
— Да, — сказала Сибилла, — во имя Пресвятой Девы.
— В таком случае, доброй ночи, — сказал Морли и подошел к выходу. Взялся за ручку двери. Голос Сибиллы заставил его обернуться.
— Где они встречаются вечером? — сдавленно спросила она.
— Я обязан хранить молчание, — ответил Морли.
— В вашей душе нет ни капли доброты, — сказала Сибилла.
— Я ее отроду не встречал.
— Мы всегда были вашими друзьями.
— Соцветье, что не принесло плода.
— Этот час вспомнят на Страшном Суде, — произнесла Сибилла.
— Пресвятая Дева, возможно, заступится за меня, — ухмыльнулся Морли.
— Мы заслужили это, — продолжала Сибилла, — ибо открыли наши сердца безбожнику.
— Эх, был бы он святотатцем, как Эгремонт! — вставил Морли.
«Она его любит!» — не своим голосом завопил Морли и, словно обезумев, бросился вон из комнаты.
Сибилла разразилась рыданиями. Морли бросился к ней.
— Поклянитесь Пресвятой Девой, поклянитесь всеми святыми, поклянитесь своей надеждой на спасение души и вашим собственным нежным именем, без уклончивости, без каких-либо оговорок, обстоятельно и со всей искренностью, что вы никогда не отдадите своего сердца или руки Эгремонту, — и я спасу вашего отца.
И пока Морли негромко, но с ужасающей серьезностью произносил эту клятву, Сибилла, и без того бледная, побелела, как мраморная святая в церковной нише. Ее большие темные глаза словно застыли; выражение смертной муки невесомым облаком коснулось прекрасного чела, и она сказала:
— Клянусь, что никогда не отдам своей руки…
— И сердца, сердца! — нетерпеливо подсказал Морли. — Не упускайте этого. Дайте еще одну священную клятву, поклянитесь, что не любите его. Она колеблется! А-а! Она краснеет! — И в самом деле, щеки Сибиллы теперь заливал пылающий румянец. — Она его любит! — не своим голосом завопил Морли и, словно обезумев, бросился вон из комнаты.
Глава пятая
Обеспокоенный разум Сибиллы, истощенный внезапными пылкими откровениями, этой неистовой бурей эмоций, которая обрушилась на нее именно в ту минуту, когда она мучилась от необычайных переживаний и была сбита с толку тревожными мыслями, на короткое время как будто покинул ее (ибо ни голосом, ни жестом не выразила она своих чувств касательно последних слов Морли и его бегства) и не возвращался до тех пор, пока грохот захлопнувшейся входной двери, гулко разошедшийся по длинному коридору, не вернул ей сознание того, сколь многое оказалось под угрозой в связи с этим происшествием. Она стремглав вылетела из комнаты, чтобы позвать Стивена, сделать еще одно усилие ради отца. Но тщетно. За углом дома начинался проход, ведущий в лабиринт маленьких улочек. Именно этим путем скрылся Морли, и его имя, что скорбным зовом неоднократно пронеслось над молчаливой и крайне обветшалой Смит-сквер, так и осталось без ответа.
Душу Сибиллы объяли ужас и тьма, чувство разрушительного, омрачающего разум горя, с которым нельзя было совладать. Осознание собственной беспомощности окончательно сломило девушку. Она села на ступеньки перед дверью мрачного дома за оградой угрюмого двора и закрыла лицо руками; обезумевшие видения прошлого и будущего — ни мыслей, ни чувств, ни связей, ни смысла, солнечные блики минувшего счастья, неистовые порывы грядущей бури.
Часы Святого Иоанна пробили семь.
Они были единственными, кто говорил на этой безмолвной печальной площади; казалось, то был единственный голос, когда-либо звучавший здесь; только голос этот нисходил с Небес, и был это глас святого Иоанна.
Сибилла подняла глаза: она подняла глаза на священный храм. Сибилла слушала: она слушала священные звуки. Святой Иоанн поведал ей, что опасность, грозившая отцу, подступала всё ближе и ближе. Ах! Отчего эти святые на Небесах, если они не в силах помочь праведнице? Клятва, на которой настаивал Морли, снова зашелестела в ушах Сибиллы: «Поклянитесь Пресвятой Девой и всеми святыми…»
Разве не следует ей помолиться Пресвятой Деве и всем святым? Сибилла молилась; она молилась Пресвятой Деве и всем святым, и особенно — своему любимому святому Иоанну, наиболее почитаемому среди мужей Иудеи, тому, кто возлежал на груди своего божественного Учителя{542}.
Свет и отвага снова наполнили душу Сибиллы; чувство вдохновенной, возвышающей веры, что способна передвигать горы и бесстрашно противиться сотням невзгод. Уверенность в том, что Небо не оставит ее, придала девушке сил. Она поднялась со ступенек, на которых так печально сидела, и возвратилась в дом, — впрочем, лишь для того, чтобы облечься в дорожное платье; и вот, когда уже начали сгущаться вечерние тени, это дитя непорочности и благочестивых мыслей, что родилось в хижине и выросло в монастыре, в полном одиночестве отправилось в великий поход во имя долга и преданности по самым многолюдным и диким притонам огромнейшего из современных городов.
Сибилла молилась.
Путь до Палас-Ярда был прекрасно знаком Сибилле. Девушка быстро дошла до площади; там она попросила кэбмена отвезти ее до пограничной со Стрэндом{543} улицы, на которой находилась кофейня, где в течение последних недель своего пребывания в Лондоне проводила заседания немногочисленная группа людей, остатки Национального Конвента. Сибилла узнала об этом по чистой случайности: когда она, желая послушать речи отца, посещала заседания Конвента (он в ту пору только начинал собираться), делегатов порой было не счесть: решившись на отважную борьбу{544}, они устраивали встречи напротив церкви Святого Стефана, которую желали вытеснить{545}. Как бы то ни было, это случайное воспоминание стало единственной зацепкой Сибиллы в том неотложном рискованном деле, на которое она решилась.
Когда кэб проезжал мимо церкви Святого Мартина{546}, Сибилла бросила беспокойный взгляд на башенные часы: стрелка приближалась к половине восьмого. Девушка поторопила возницу. Вот они выехали на Стрэнд. Там произошла неприятная задержка. Сибилла уже хотела сойти, когда помеха была устранена, и через несколько минут кэб повернул на нужную улицу.
— Какой адрес, мэм? — спросил кэбмен.
— Там кофейня; я не знаю ни адреса, ни имени хозяина. Кофейня. Вы видите хотя бы одну? Ищите, ищите ради всего святого! Я ужасно спешу.
— Вот кофейня, мэм, — хрипло сказал кэбмен.
— Вы так добры! Да, я сойду. Вы ведь подождете меня, правда?
— Подожду, — сказал кэбмен, когда Сибилла вошла в освещенный проем. — Бедная девочка! До чего тревожится из-за этой встречи!
Сибилла сразу же оказалась в довольно просторном помещении, оформленном в духе старомодных кофейных комнат, с кабинками красного дерева; в нескольких из них мужчины пили кофе и читали газеты при свете газа, до того ярком, что начинали болеть глаза. Посреди комнаты стоял официант, который посыпал полы свежим песком; но вот он поднял глаза, заметил Сибиллу и многозначительно посмотрел на нее.