Долгие летние сумерки только-только угасли; незаметно подкрались бледные лунные тени; яркий газ начал вспыхивать над прилавками с требухой и копченой свининой, первые бумажные фонари украсили лотки и стойки. Кэб пересек широкую улицу, видимо, главную в этой части города: она сверкала огнями пабов, толпы людей фланировали взад и вперед, овеваемые теплым, хотя и несвежим ветерком; они торговались, сквернословили, пили, шумно пререкались — и разбавляли сделки и возлияния, жестокие распри и нечестивую хулу проблесками сочного юмора, искрами природного остроумия и крепкими афоризмами из уличного жаргона.
Охваченная сознанием своей великой миссии, Сибилла почти не замечала картин, что проносились мимо нее, и таким образом непорочное сознание девушки было избавлено от множества сцен и звуков, которые могли поразить ее зрение или потревожить ее слух. До места назначения оставалось, должно быть, совсем немного; но когда они пересекали проспект и уже практически вторглись в очередную вереницу темных чумазых улочек, кэбмен подхлестнул свою кобылу сбоку, побуждая ее сделать последнее усилие, лошадь понесла — и у экипажа сорвало колесо.
Ничуть не пострадавшая Сибилла выбралась из повозки; вокруг кэба немедленно собралась небольшая толпа: кучка воришек, настолько юных, что им было впору посещать школу для малышей, мусорщик, практически голая и мертвецки пьяная баба, наконец, два лохматых бандита, на лицах которых прямо-таки отпечаталась звериная жестокость, с трубками в зубах и руками в карманах.
— Дальше я вас везти не смогу, — сказал кэбмен, — с вас три шиллинга за проезд.
— Что же мне делать? — спросила Сибилла, доставая кошелек.
— Лучшее, что может сделать юная леди, — хрипло сказал мусорщик, — так это угостить нас всех чем-нибудь этаким.
— Твой черед платить, — пискнул юный воришка.
— С превеликим удовольствием выпью за твое здоровьице, дорогуша, — пьяно икнув, сказала баба.
— Сколько у тебя там? — вновь подал голос воришка и попытался выхватить кошелек, но не сумел: ростом не вышел.
— А ну без рук! — сказал один из бандитов, вынимая трубку изо рта и посылая клуб дыма Сибилле в лицо. — Мы отведем эту дамочку к мамаше Поппи и славно скоротаем с ней вечерок.
Но в эту минуту появился полицейский, участковый от регулярного гарнизона: он увидел, что один из экипажей Ее Величества попал в аварию, и решил, что обязан вмешаться.
— Вечер добрый, — сказал он. — Что здесь происходит?
И кэбмен, который был славным парнем, однако до этого не знал, как помочь Сибилле в этой весьма и весьма непростой ситуации, в краткой и живописной манере, присущей кокни, описал все детали произошедшего, в полной мере воздав должное своей запоздалой пассажирке.
— Ах, вон оно что, — сказал полицейский. — Дама-то приличная, правда? Вот я бы и советовал тебе, Колченогий, и тебе, Дик Чертов Огонь, заворачивать оглобли. Да и вам, любезная, пора бы и честь знать; давайте-ка пошевеливайтесь. А ну пошла! — И, схватив бабу за плечо, он хорошенько толкнул ее, отчего та отлетела в сторону едва ли не на ярд[34]. — А вам что нужно? — угрюмо обратился он к ребятне.
— А нам подавай квиток от Общества Нищенства{556}, — заявил вожак банды младенцев, после чего «натянул нос» полицейскому и бросился наутек, а за ним и всё его воинство.
— А вам, стало быть, надо на Сильвер-стрит? — обратился блюститель порядка к Сибилле, которая посчитала, что было бы не слишком разумно рассказывать о своей непосредственной цели и — по вполне понятным причинам — указывать на точное место встречи офицеру полиции. — Ну, отсюда это будет не так уж и трудно. Идите прямо, второй поворот направо, затем третий налево, и вы на месте.
Следуя этим указаниям, Сибилла поспешила дальше, стараясь, насколько это было в ее силах, не привлекать внимания, в чем ей отчасти помогал сгущающийся ночной мрак. Она вышла на Сильвер-стрит — длинную узкую горбатую улочку; тут-то она и потерялась. Поблизости было не так много людей, а также парочка лавок, одна из которых оказалась к тому же совсем под рукой — и девушка зашла внутрь, чтобы спросить дорогу. Человек за прилавком занимался своим делом, толпа покупателей ждала очереди; время же было неимоверно дорого. Сибилла задала свой вопрос — и удостоилась лишь презрительного взгляда со стороны продавца, который тщательно взвешивал какой-то товар{557}. Некий молодой человек (кажется, он тоже дожидался кого-то из покупателей), оборванный, но всё равно выгодно отличавшийся внешне от других обитателей этого квартала, хороший собой, впрочем, довольно распутного вида, обратился к Сибилле.
— Я иду на Хант-стрит, — сказал он. — Показать вам дорогу?
Она с благодарностью приняла это предложение:
— Это ведь совсем недалеко, полагаю?
— Да вот же она, — сказал он и свернул вниз по улице. — Какой дом вы ищете?
— Дом двадцать два, там типография, — сказала Сибилла: улица, на которой они оказались, была до того темной, что она отчаялась найти дорогу самостоятельно и потому рискнула довериться попутчику, который не являлся полицейским.
— Тот самый дом, куда я иду, — заявил незнакомец. — Я типограф.
И они прошли еще немного, пока наконец не остановились перед стеклянной подсвеченной дверью, занавешенной красным полотном. Перед ней громко пререкалась группа из нескольких мужчин и женщин, которые, однако, не замечали Сибиллу и ее спутника.
— Вот и пришли, — сказал мужчина и толкнул дверь, приглашая Сибиллу войти.
Девушка заколебалась; всё это вовсе не совпадало с тем описанием, которое дал ей владелец кофейни, но она уже столько всего увидела с тех пор, столько всего испытала, через столькое прошла, что в эту секунду не могла как следует совладать со своей памятью, при других обстоятельствах исключительно точной; но пока она мешкала, дверь распахнулась от резкого толчка изнутри, и, отодвинув Сибиллу в сторону, на улицу вышли две девицы, всё еще красивые, несмотря на джин и румяна.
— Нет, это совсем не тот дом! — вскричала Сибилла и отпрянула, охваченная стыдом и ужасом. — Пресвятая Дева, помоги мне!
— Да это же благодать Божия, услышать такие слова в этой стране язычников! — воскликнул какой-то ирландец;{558} он был из числа тех, кто стоял перед дверью.
Сибилла остановилась перед первой дверью слева и постучала.
— Если вы принадлежите к нашей благословенной Церкви, — сказала Сибилла, обращаясь к человеку, который произнес эти слова, вежливо отведя его в сторону, — заклинаю вас всем, что для нас свято, помогите мне!
— А то как же иначе? — отозвался ирландец. — Хотел бы я видеть руку, которая причинит вам боль. — И он огляделся по сторонам, однако молодой человек как в воду канул. — Думается мне, вы не моя землячка, — прибавил он.
— Нет, но сестра во Христе, — сказала Сибилла. — Выслушайте меня, добрый друг. Я спешу к моему отцу, он в большой опасности, на Хант-стрит; я заблудилась, каждая секунда дорога; будьте моим проводником, заклинаю вас, будьте моим честным и верным проводником!
— А то как же иначе? Не нужно бояться, моя милая. А ведь ее бедный отец наверняка болен! Мне бы такую дочь! Тут недалеко. Надо было свернуть на следующем перекрестке. Мы должны снова выйти на улицу — здесь тупичок и нет никаких проходов. Идите, не бойтесь!
Сибилла вовсе и не боялась — описание улицы, которое по чистой случайности предоставил ей этот порядочный человек, совпадало с данными ей указаниями. Подбадривая девушку множеством добрых слов и осыпая грубоватыми любезностями, славный ирландец вел ее к тому месту, которое она так долго искала. Это оказался тот самый двор, куда ей велено было прийти. Он хорошо освещался, и, спустившись по ступенькам, Сибилла остановилась перед первой дверью слева и постучала.