Сержант вытащил из кармана пистолет и направил его на Джерарда.

— Вы же видите, — сказал он, — сопротивление совершенно бесполезно.

— Может, для рабов и трусов, — но не для нас. Заруби себе на носу: ты не притронешься к ней, покуда я не рухну замертво у ее ног. Ну давай, покажи, на что ты способен!

В этот минуту двое полицейских, что обыскивали чердак, спустились оттуда с Макластом, который тщетно пытался совершить побег через соседнюю крышу; здоровяка уже взяли под стражу; Уилкинса извлекли из дымохода, и он предстал перед полицейскими в чумазом обличии, которое было естественно обусловлено выбором подобного укрытия. Да и юношу, самого первого пленника, которого они схватили еще до того, как вошли в комнату, тоже привели сюда; света теперь было более чем достаточно; четверых задержанных построили в ряд в конце комнаты и не спускали с них глаз; Джерард стоял перед Сибиллой, всё еще удерживая оборонительную позу, сержант — напротив него, на расстоянии нескольких ярдов и с пистолетом в руке.

— Сказать по чести, вы изрядный чудак, — заметил сержант, — однако я обязан выполнять свой долг. Я прикажу моим людям схватить вас, а если вы окажете сопротивление, прострелю вам голову.

— Стойте! — вмешался один из пленников, юноша — автор листовок. — Она шевелится. Поступайте с нами, как считаете нужным, но вы не можете быть настолько жестоки, чтобы арестовать кого-либо в таком состоянии, а уж тем более женщину!

— Я обязан выполнять свой долг, — сказал сержант, порядком озадаченный такой ситуацией. — Впрочем, если хотите, можете принять меры, чтобы привести ее в чувство, и когда эта девушка очнется, она вместе со своим отцом будет доставлена в участок в наемном экипаже.

Подручные средства, с помощью которых Сибиллу привели в чувство, были грубыми, однако помогли вернуть ей сознание. Она глубоко задышала, вздохнула, медленно открыла свои прекрасные темные глаза и огляделась. Отец сжал ее холодную, как у мертвеца, руку; девушка ответила ему тем же; губы ее дрогнули, и она опять прошептала:

— Спасайся!

Джерард взглянул на сержанта.

— Я готов, — сказал он. — Я сам понесу ее.

Офицер кивнул в знак согласия. И вот, сопровождаемый двумя полицейскими, рослый делегат от Моубрея пронес свою драгоценную ношу через двор, мимо типографии, вверх по переулку, до самой Хант-стрит, где их встретил наемный экипаж, вокруг которого уже собралась толпа — впрочем, сдерживаемая полицией на почтительном расстоянии. Один из полицейских залез в карету вместе с Джерардом и Сибиллой, второй взобрался на козлы. Два других экипажа повезли остальных арестантов и их стражу, и всего через полчаса после того, как Сибилла прибыла к месту тайного собрания, она уже направлялась на Боу-стрит^{578}, чтобы подвергнуться допросу в качестве государственной преступницы.

По дороге в полицейский участок Сибилла быстро почувствовала себя лучше. Обнаружив рядом с собой отца, она обрадовалась и хотела было расспросить его обо всём произошедшем, но Джерард сразу же расстроил ее; в конце концов, решил он, наиболее мудро с его стороны будет постепенно донести до сознания дочери, что они теперь узники, однако к проблеме этой подошел деликатно: сказал, что Сибиллу, несомненно, сразу освободят, и прибавил, что его самого, вероятно, задержат на день-другой, однако преступление их таково, что в любом случае можно будет внести залог, и у него есть друзья, на которых он может рассчитывать. Когда Сибилла отчетливо поняла, что арестована и что ее ожидает публичный допрос, она притихла и, откинувшись на сиденье, закрыла лицо руками.

Арестанты прибыли на Боу-стрит; их спешно отвели в подсобное помещение, где на них какое-то время никто не обращал внимания, хотя в комнате присутствовало несколько полицейских. Наконец, по прошествии примерно двадцати минут, в комнату вошел сурового вида господин, одетый в черное, сопровождаемый полицейским инспектором. В первую очередь он уточнил, действительно ли перед ним арестанты, затем выяснил их имена и род занятий, а также где и по какой причине они были задержаны, после чего, смерив заключенных пронзительным взглядом, сообщил, что судья сейчас находится в Министерстве внутренних дел, и выразил сомнение в том, что их смогут допросить раньше завтрашнего утра. На это Джерард начал излагать обстоятельства, ввиду которых Сибиллу, к несчастью для нее, арестовали, однако суровый господин в черном немедленно велел ему придержать язык, а когда Джерард начал упорствовать, объявил, что, если тот сию же минуту не замолчит, его разлучат с остальными арестантами и отправят в одиночную камеру.

Еще полчаса мучительного ожидания. Заключенным не позволяли вести между собой никаких разговоров. Сибилла сидела на скамейке, полуприслонившись спиной к стене, закрывая лицо руками, безмолвная и неподвижная. По истечении получаса вошел полицейский инспектор, который уже посещал их вместе с господином в черном, и объявил, что сегодня вечером арестантов не удастся препроводить на допрос, и потому они должны (насколько это возможно) удобно устраиваться на ночлег. Джерард в последний раз обратился к инспектору, спросив, нельзя ли предоставить Сибилле отдельное помещение, — и неожиданно добился успеха.

Инспектор был добродушный человек: жил в квартире при полицейском участке, а жена его хлопотала по хозяйству. Он уже поведал ей — в крайне захватывающей манере — о своей арестантке. Супруга инспектора, эта славная женщина, чье сердце и воображение были одинаково тронуты, сама сказала, что им следует смягчить участь прекрасной пленницы, и таким образом ее муж практически упредил просьбу Джерарда. Инспектор предложил Сибилле проследовать за ним в другую половину дома, обещая устроить девушку со всем комфортом и удобствами, какими он и его супруга располагают. По пути из арестантской камеры в жилую часть здания Сибилла заметила в одной из комнат писчие принадлежности — и, впервые обратившись к инспектору, робко спросила, можно ли ей известить одного друга о своем положении. Получив утвердительный ответ с условием, что инспектор просмотрит письмо перед отправкой, она сказала:

— Я сделаю это немедля, — и, взяв перо, написала:

— А теперь, — сказала Сибилла инспектору голосом, в котором звучала безутешная скорбь и кроткое добродушие, — всё зависит от того, поверите ли мне вы, — и протянула ему письмо, которое он тут же прочел.

— Кем бы он ни был и где бы он ни был, — пылко сказал инспектор (он уже оказался во власти очарования Сибиллы), — но если человек, которому адресовано это письмо, находится в пределах досягаемости, не бойтесь: оно до него дойдет.

— Тогда я запечатаю его и напишу адрес, — сказала Сибилла и подписала конверт:

после чего добавила ту приписку, вид которой так взволновал Эгремонта в Делорейн-Хаус.

Ночь уже шла на убыль, когда Сибилле удалось наконец задремать. Та самая прохлада, что всегда предваряет рассвет, овладела ее чувствами и успокоила тревожное волнение. Сибилла лежала на полу, укрытая плащом (добрая хозяйка убедила ее им воспользоваться), слегка опираясь на стул, подле которого молилась до тех пор, пока естественная усталость не взяла свое и она не уснула. Шляпка упала с ее головы, густые волосы разметались и покрыли плечи, как мантия. Сон ее был недолог и беспокоен, и всё же он в немалой степени помог ей унять растревоженный ум. А вот проснулась она в ужасе: девушке привиделось, что ее тащат сквозь толпу и приводят на суд. Грубые шутки и жуткие угрозы всё еще звучали в ее ушах; Сибилла стала осматриваться — и в течение нескольких секунд не могла признать и вспомнить окружающую ее обстановку. В одном углу этой весьма просторной комнаты стояла кровать — на ней лежала жена инспектора, которая пока что спала; в комнате было много тяжелой мебели темно-красного дерева: письменный стол, несколько комодов с выдвижными ящиками; над камином висела заключенная в рамку полинялая вышивка, выполненная женой инспектора, когда та еще училась в школе, а напротив, на другой стене, — портреты Дика Кёртиса и Голландца Сэма:^{579} эти люди были наставниками ее мужа, а теперь жили в его памяти как герои.