Человек в свободном белом пальто, чье лицо было скрыто шарфом, обернутым вокруг шеи, и низко надвинутой шляпе, помог Сибилле подняться в экипаж и при этом с огромной нежностью сжал ее руку. Потом он забрался на козлы, сел рядом с возницей и велел ему во весь опор мчаться на Смит-сквер.

Человек в свободном белом пальто помог Сибилле подняться в экипаж.

С колотящимся сердцем Сибилла откинулась на сиденье и в отчаянии заломила руки. Разум ее был слишком разгорячен, чтобы соображать: всё, что случилось в ее жизни за последние двадцать четыре часа, было настолько странно и произошло так стремительно, что казалось, еще немного — и она откажется от главенства рассудка над судьбой, вверив себя сменяющим друг друга картинам головокружительного сна. Голос ее спасителя зазвучал у нее в ушах, и пальцы этого человека коснулись ее руки. От этих звуков память Сибиллы ожила, а прикосновение тронуло самое сердце девушки. Какая нежная преданность! Какая неподдельная верность! Какая смелая и романтичная вера! Подуй она на какой-нибудь талисман и призови на помощь какого-нибудь покорного джинна, этот дух не смог бы оказаться услужливей и не исполнял бы ее желаний с большей полнотой и усердием.

Сибилла проводила взглядом башни церкви Святого Иоанна, того святого, который словно оберегал ее в трудные минуты жизни. Она приближалась к порогу своего дома. Кровь отхлынула от ее щек, сердце затрепетало. Экипаж остановился. Дрожащая и смущенная, она оперлась о руку своего спасителя, но так и не посмела взглянуть ему в глаза. Они вошли в дом — и очутились в той самой комнате, где двумя месяцами ранее он напрасно преклонял перед ней колено, где вчера разыгрался спектакль с великим множеством пылких душераздирающих сцен.

Порой так бывает, что в каком-нибудь дивном сне, когда зачарованное воображение некоторое время запечатлевает благословенную вереницу ярких приключений и ласковых, проникновенных фраз, в этом потоке очарования рано или поздно возникает некий фантастический разрыв: мы не можем отследить, как он влияет на нас, не можем постичь его сущность — и обнаруживаем себя в каком-то восторженном состоянии, которое по сути своей и есть упоение жизнью; то же произошло и сейчас, когда в душе Сибиллы в четкой и ясной последовательности будто бы пронеслось всё то, что случилось, всё, что было сделано ее спасителем, всё, что она почувствовала; и каким-то загадочным образом, который так и не смогла воскресить ее память, Сибилла осознала, что прижимается к трепещущему сердцу Эгремонта, не избегая объятий, через которые выражалась нежность его самозабвенной любви!

Моубрей охватило небывалое волнение. Стоял субботний вечер; фабрики не работали; прибыли новости об аресте делегатов.

— Ну и ну! — сказал Красавчик Мик Чертовсору. — Что ты об этом думаешь?

— Это начало конца, — ответил тот.

— Вот черт! — вырвалось у Красавчика, который не до конца понял смысл наблюдения, сделанного его глубокомысленным философствующим другом, зато оценил пророческую лаконичность его слов.

— Нам нужно проведать Уорнера, — сказал Чертовсор, — и завтра же вечером устроить собрание на Пустоши. Я подготовлю несколько постановлений. Мы обязаны высказаться; мы непременно должны нагнать страху на капиталистов.

— Я обеими руками за стачку, — сказал Мик.

— Еще не время! — возразил Чертовсор.

— Да ты вечно так говоришь, Сорик, — ответил Мик.

— Я слежу за происходящим, — сказал Чертовсор. — Хочешь быть предводителем народа — учись следить за происходящим.

— «Следить за происходящим»… Что ты имеешь в виду?

— Видишь лоток мамаши Кэри? — Сорик указал на торговое место добродушной вдовы.

— Как не видеть — тем более что у Джулии купончик^{582} за селедку.

— То-то и оно, — сказал Чертовсор, — кроме селедки на прилавке ничего и не видно. А два года назад там лежало мясо.

— Усек, — сказал Мик.

— Жди, пока не останутся одни овощи, когда люди не смогут купить даже рыбу. Тогда и будем говорить о стачках. Вот что я называю «следить за происходящим».

К ним подошли Джулия, Каролина и Генриетта.

— Мик, — сказала Джулия, — мы хотим пойти в «Храм».

— Ишь чего выдумали! — Мик покачал головой. — Научись следить за происходящим, Джулия, и ты поймешь, что с учетом сложившихся обстоятельств дорога в «Храм» нам заказана.

— Почему, Красавчик?

— Видишь лоток мамаши Кэри? — сказал Мик, указывая в означенном направлении. — Когда есть купончик от матушки Кэри, тогда нет медяков для Джека-Весельчака. Вот это я и называю «следить за происходящим».

— Кстати о медяках, — вмешалась Каролина. — На фоне сокращенных трудовых дней всё это практически вышло из моды. Но поговаривают, будто в «Храме» сегодня дают последнее представление: Джек-Весельчак собирается его закрыть — он ведь больше не окупается, а мы хотим повеселиться. Я угощаю; думаю заложить свои серьги — они на худой конец подойдут — и в любую минуту готова отправиться к дядюшке^{583}, потому что хочу смеяться, а не горевать.

— Я бы с превеликой радостью пошла в «Храм», если бы кто-нибудь заплатил за меня, — призналась Генриетта. — Только я не стану ничего закладывать.

— Мы могли бы заплатить только за вход и послушать песни, — сказала Джулия с мольбой в голосе.

— Недурно! — заявил Мик. — Ничто так не возбуждает жажду, как песни, особенно когда они берут за живое. Помнишь, Сорик, как мы вызывали на бис того немецкого парня, который пел «Шотландцы, о-хой»?^{584} Мы это всегда раз пять кряду делали. Пусть меня вздернут, если под конец вечера я не напивался до чертиков!

— Вот что я вам скажу, юные леди, — торжественно произнес Чертовсор, — вы танцуете на краю огнедышащего кратера.

— Бог ты мой! — воскликнула Каролина. — Хотела бы я там потанцевать! Но вообще я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду.

— Я имею в виду, что скоро все мы станем рабами, — сказал Чертовсор.

— Не станем, если получим десятичасовой закон, — возразила Генриетта.

— И не будем чистить станки во время обеденного перерыва, — подхватила Джулия. — Это же унизительно!

— Вы не понимаете, о чем говорите. Если капиталисты упрячут Джерарда за решетку, нам еще десять лет ни вздохнуть, ни охнуть не дадут, а уж за это время они из нас всё до капельки выжмут.

— Господи, Сорик, ты говоришь ужасные вещи, — сказала Каролина.

— И тем не менее это так. Вместо того чтобы идти в «Храм», мы должны встретиться на Пустоши, и как можно большим числом. Идите и позовите всех своих ухажеров. Мне надо увидеть твоего отца, Генриетта, — он должен быть председателем. Мы споем Гимн Труду хором в сто тысяч голосов. Это посеет страх в душах капиталистов. Вот о чем мы должны думать, если хотим, чтобы у Труда было будущее, а вовсе не о том, как бы пойти к Джеку-Весельчаку и послушать идиотские песенки! Понимаете?

— А то! — ответила Каролина. — Сама-то я в летний вечерок не променяю Моубрейскую Пустошь даже на все «Храмы» мира, особенно если там соберется дружелюбная компания и можно будет от души попеть.

В тот же вечер главные поборники рабочего дела, в число которых входил теперь Чертовсор, решили на следующий день устроить массовое собрание, чтобы обсудить арест делегатов от Моубрея. Организация во всём округе оказалась настолько слаженной, что, объединившись с разными ложами тред-юнионов, пятьдесят тысяч человек, а то и вдвое больше (если повод был важный и день благоприятствовал) могли собраться на поле в течение суток. Следующий день был нерабочим, а стало быть, благоприятным. Захват делегатов, горячо любимых местными тружениками, оказался весомой причиной. Волнение было огромным, воодушевление — искренним и необычайно сильным. Произошло достаточно бед, способных вызвать у людей недовольство и притом не повергнуть в уныние. И Чертовсор, приняв участие в заседании совета тред-юниона, отправился отдохнуть, и ему приснились зажигательные речи, пламенные воззвания, оркестры и знамена, приветственные клики тысяч собравшихся и окончательная победа священных прав.