- А теперь иди. Оставь меня на произвол судьбы.

Не зная, что сказать, чтобы облегчить ее страдания, Квентин тихо закрыл дверь и повернулся к дому. В нем вспыхнул гнев. Он должен встретиться с Тревором лицом к лицу и потребовать, чтобы тот объяснил, в каком чистилище они оказались.

Когда он вошел в заднюю дверь и направился к главному залу, он подумал о том, каким он застал особняк Деверo по возвращении с войны: обветшалым, покинутым доверенными слугами и пребывающим в состоянии вечного упадка. Его мать, Розалинда, тогда была жива, но только в физическом смысле. Ее ум - когда-то такой острый и полный хорошего настроения - ушел в себя. Квентин застал ее в ступоре, порожденном безумием и опьяненной алкоголем и морфием. Она с трудом узнала, кто он на самом деле. Но, насколько он мог судить, ее не тронуло проклятие Деверо... не с ужасными алиментами, от которых страдали Квентин и его родственники. Нет, ее мучения пришли позже... через несколько ночей после его неожиданного возвращения.

Квентин выбросил из своих мыслей ужасную судьбу матери. В данный момент у него на уме были более срочные вопросы. Молодой человек толкнул двойные двери большой гостиной.

- Тревор! - крикнул он. - Тревор, я должен поговорить с тобой немедленно!

Когда он вошел в дверь гостиной, ему показалось, что он входит в раскаленное добела чрево доменной печи. Несмотря на влажность и жару летнего дня, Тревор поддерживал огонь в огромном мраморном камине. Но, с другой стороны, у его старшего брата были причины поддерживать огонь с утра до ночи.

Закутанный в темное шерстяное одеяло, Тревор повернулся и посмотрел на него.

- Тогда говори, брат. Я здесь... как всегда.

Квентин намеревался подойти к брату без колебаний, но отвратительный запах разложения, наполнивший комнату, заставил его задохнуться и подумать об отступлении. Однако он стоял на своем и прикрыл нос платком из жилетного кармана. Пересекая освещенную огнем комнату, он обнаружил толстый ковёр зеленых мух и черных мошек, кишащих на бархатных портьерах и подушках мебели... ждущих, жаждущих, но не решающихся приблизиться к огню..

Приблизившись на шесть футов к фигуре, сидевшей на корточках перед огнем, Квентин остановился. Он не мог подойти ближе. Даже там, где он стоял, желчь грозила переместиться из живота в рот. Но он не осмелился блевать. Это поселило бы новое гнездо ужасов внутри него, и он боялся, что такое изгнание ослабит негодование, которое он теперь направлял на своего старшего брата.

- Я требую, чтобы ты рассказал мне все, что касается этой грязной истории между домом Деверо и той ведьмой на болоте, - сказал он. - Какой грех совершили наши родители, чтобы навлечь на нас такое горе?

- Что решит рассказ этой истории? - грустно сказал Тревор. - Лучше оставить ее вo тьме, где ей и место.

- Нет! - рявкнул Квентин. - Скажи мне... хотя бы для моего душевного спокойствия.

Тревор рассмеялся.

- Душевное спокойствие? Это смешно, братишка. Никогда больше наш род не будет наслаждаться такой роскошью.

Квентин с отвращением наблюдал, как из-под покрывала появилась правая рука Тревора. Плоть придатка была сырой и гнилой. Пухлые белые личинки копошились в окровавленном мясе, питаясь, ползая по лишенным суставов шишкам того, что когда-то было его пальцами. Тревор сунул руку в потрескивающее пламя камина. В тот же миг личинки зашипели и лопнули, и обнаженное мясо его слабеющей плоти почернело от прижигания... но только временно.

Это было личное проклятие старшего Деверо; постоянное разложение его кожи и мышц под ней. Под шерстяным одеялом Квентин сидел голый, его пальцы рук и ног, даже его мужское достоинство, сгнили, оставив зияющие раны. То же было с его головой и туловищем. В темной, кровавой полости груди и живота его внутренние органы продолжали функционировать, хотя из-за гангрены становились студенистыми и заражались паразитами и яйцами, которые производили еще тысячу себе подобных.

Квентин плотнее затянул ноздри платком. Он чувствовал, что содержимое его желудка угрожает подняться с помощью существ, которые росли и зарождались в темных уголках его собственного тела. С большим усилием он подавил тошноту, которая грозила одолеть его.

- Брат, я умоляю тебя, скажи мне правду, - сказал он, его гнев превратился в отчаяние. - Возможно, я смогу что-то сделать. Возможно, я смогу обратить вспять это проклятие, которому мы подверглись.

Тревор надменно откинул покрывало. Его лицо представляло собой блестящий красный череп, лишенный волос и ушей. Его губы сгнили, обнажив крепкие белые зубы, которые когда-то очаровывали красавиц сахарного района. Это было правдой... Тревор когда-то был лихим и красивым джентльменом. Но это уже не было очевидным, учитывая его ухудшающееся состояние.

- Хорошо! Если ты хочешь знать, я расскажу тебе! - его налитые кровью глаза сверкали из ямок без век. Несколько бирюзовых мух осмелели и сели на тонкую, как мембрана, плоть его черепа. - Все это было порождено прелюбодеянием, дорогой брат. Развратом и необузданной похотью.

Квентин запнулся.

- Но у нашего отца не было таких наклонностей!

На изуродованном лице Тревора промелькнуло отвращение.

- О, это не он совершил оскорбительный поступок. Скорее, это была наша дорогая, милая мать.

Квентин снова разгневался.

- Ты лжешь!

- Нет, я говорю правду. В это трудно поверить, но тебе придется.

Тревор вытянул ногу и положил ее на пылающие поленья камина. Вскоре зловоние гангрены сменилось запахом прогорклого мяса, прожаренного до костей.

Со страхом, осевшем в его груди тяжелым грузом, Квентин сел на тахту.

- Тогда расскажи мне все, что ты знаешь.

Тревор смотрел на огонь, как будто видел все, что происходило в ходе приливов и отливов пламени.

- Без нашего ведома, у прекрасной и благородной Розалинды Деверо была темная страсть... плотское желание удовольствий, помимо той, что было в ее брачном ложе. Она особенно жаждала внимания рабов-мужчин, с которыми oтец работал от рассвета до рассвета. В частности, особенно занимал ее воображение... сильный молодой самец по имени Джонатан. Ты помнишь его, не так ли? Почти семи футов в высоту, крепкий, как дуб, и черный, как смола. И, грубо говоря, довольно хорошо одарен причиндалами. Именно так, наша мать любила своих любовников из-за табу... таких же крепких и энергичных, как чашка свежезаваренного кофе мамы Софии.

Квентин почувствовал, как мучительная боль захватила центр его мозга. Он громко ахнул и почувствовал, как дискомфорт тянется к голове через узкий канал левого уха. Он протянул руку, когда появился захватчик. Выругавшись, он вытащил уховертку из-под своего уха. Длинные зазубренные клешни заскрежетали, покрытые кровью и мозговым веществом, когда Квентин швырнул ee в пламя очага.

Тревор тихонько усмехнулся и продолжил.

- Ее тайный роман с молодым Джонатаном продолжался несколько месяцев. Я знал об этом, потому что наткнулся на них в лесу к востоку от мельницы сорго. Они лежали на ложе из испанского мха, копошились, как дикие животные, наша святая мать, оседлав его, принимала все, что он мог предложить. Она заметила, что я стою в тени и наблюдаю, но это ее не встревожило. Скорее, это только усилило ее возбуждение. После этого я пообещал хранить ее тайну, зная, как отреагирует наш отец на такую неприличную связь.

- Но он все таки узнал?

- Да, через несколько недель, - когда Тревор говорил, в глазах его сияло выражение, похожее на безумие. - Он нашел их, обнаженных и извивающихся, пропитанных потом их страсти, на полу коптильни. Отец сошел с ума от ярости. Он отшвырнул мать в сторону дома, затем, вытащив топор из пня возле поленницы и обезглавил темного любовника своей жены. Он собрал нескольких других рабов, пригрозил им, чтобы они держали все в тайне, и велел им унести тело на болото, чтобы избавиться от него. Он взял голову Джонатана, насадил ее на столб ограды и поджег, чтобы это послужило примером для всех остальных, кто мог бы доставить Розалинде ее постыдное удовольствие.

После этого у семьи Деверо все пошло прахом. Пожилая мать Джонатана горевала несколько дней. Было слышно, как она рыдает по темным берегам болота, ища следы останков своего сына, намереваясь похоронить его с почтением. Но она так и не нашла его. Его обезглавленное тело было хорошо спрятано, несомненно, придавлено камнями и сброшено в зыбучую яму на дальнем берегу протоки. Через неделю она появилась на лужайке перед нашим домом и сделала свое грязное дело в отместку за убийство своего единственного сына.

- Проклятие, - сказал Квентин, поднимая лицо от ладоней.

Тревор кивнул.

- Среди ниггеров она была известна как Моджо Мама. Болотная ведьма, хорошо знающая вуду и черную магию. Все они боялись ее, как и должен был бояться наш отец. Но он просто смеялся и высмеивал ее с верхнего этажа, стоя на балконе, когда она открыла расшитый яркими бусами мешок и начала складывать в пыль у подножия парадных ступеней несколько предметов: куриную ножку, кости опоссума, черную свечу и мелкий белый порошок, который она рассыпала на землю. Затем она произнесла серию заклинаний, которые разрушили бы сдержанность самого отважного человека. Наш отец был глуп. Он проклинал ее с балкона и угрожал убить ее так же, как и Джонатана. Моджо Мама навела костлявый черный палец на него и прокляла его и всех, кто жил и был рожден под крышей дома Деверo в мучительный ад на земле. Потом она подошла к столбу ограды, сняла с его вершины почерневший череп сына и исчезла на болотax.

- Что случилось потом? - спросил Квентин, хотя он мог представить только худшее.

- В течение нескольких дней не происходило вообще ничего, - сказал Тревор. - Отец расхаживал по дому, не обращая внимания на проклятие ведьмы и даже смеясь над обезглавливанием негритянского любовника нашей матери. Потом все началось, - брат замолчал и уставился на него. - Ты помнишь, каким был наш отец? Сильный и крепкий, мускулистый и широкий, как ворота в цветник матери. Но, он начал истощаться. День за днем он терял фунт за фунтом мускулов, пока не стал долговязым. Он велел маме приготовить изобилие еды, но сколько бы он ни ел, он продолжал худеть. Затем его ужас стал еще более унизительным. Его плоть уменьшилась, а кости стали острее и отчетливо выпирали из его кожи. Однажды утром он не спустился к завтраку. Мы поднялись к нему и нашли его лежащим в своей постели. Это был скелет без плоти и внутренностей. Единственное, что осталось - это его глаза, лежащие в сухих впадинах черепа, полные ужаса и раскаяния.