Найденные в печке бумаги оказались дневниковыми записями скрывшегося Алексеева. Внимательно прочитав дневник, мы пришли к выводу, что его автор - участник "Петроградской боевой организации", совершивший не один налет и не одно убийство. Автор дневника описывал, что им заинтересовался сосед по дому, некто О., и как долго длился "испытательный период".

После опубликования сообщения ВЧК о ликвидации заговора "боевой организации" Алексеев записал: "Теперь мыслю такую вещь: буду бить, стрелять мерзавцев, не дающих мне жизни, взрывать, жечь их склады, заводы, пусть народ остервенится наконец, если на него нельзя было подействовать агитацией, пропагандой, если он не хочет открыть глаза на истинное положение вещей, то пусть он пеняет на себя. Его заставят другим путем выйти на улицу и сбросить проклятых большевиков".

Эти и другие записи в дневнике дали возможность уверенно предположить, что автор его и разыскиваемый нами Никитин - одно и то же лицо.

Разработанный план розыска Никитина (будем называть его этим именем) был признан не самым оперативным, но зато достаточно надежным. Предполагалось вести розыски в трех направлениях. Прежде всего, установить наблюдение за хозяйкой квартиры, где нашли приют самогонщики, и изучить ее связи и знакомства. Одновременно попытаться определить по записям дневника "географию"

действий Никитина, чтобы разыскать его бывших сообщников. Наконец, связаться с наиболее сознательными матросами минноподрывного дивизиона, часть командного состава которого снабжала террористическую секцию Орловского фальшивыми документами, и попытаться через матросов выяснить возможное местопребывание террориста.

Начали с хозяйки квартиры. Предстояло выяснить степень ее участия в деле, но так, чтобы не спугнуть ее: Никитин не должен был знать, что его ищут. Нашелся и благовидный предлог для посещения хозяйки. Печка, в которой обнаружили дневник и ручную гранату, оказалась развороченной, и один из нас стал печником, другой - подносчиком кирпича и глины.

Хозяйка держалась настороженно, на наши вопросы не отвечала, и, только когда мы между собой с возмущением заговорили о рабочих людях, предоставляющих убежище самогонщикам, она в замешательстве выпалила: "А ежели человек без крыши?.." Но тут же замолчала и больше не проронила ни слова.

Милиции она сообщила, что раньше Алексеева (Никитина) не знала, он попросился "угловым жильцом", ночевал несколько раз, платил хорошо, а деньги для нее никогда не лишние (она работала сторожем трамвайного парка). Дальше расспрашивать ее было рискованно.

В трамвайном парке нас встретили дружелюбно, но о стороже Пелагее Ивановой многого сказать не могли: "Она ни с кем знакомства не водит, в гости не частит и к себе не зовет, все больше о детях печется".

Дочь Ивановой, Елизавета Федоровна, проживавшая тоже на Малой Охте, на бывшей Мариинской улице, вызывала еще меньше подозрений. У нее был внебрачный ребенок, которому она посвящала все свое время. По отзывам соседей, обладала ровным и веселым характером.

У Пелагеи Ивановой была и вторая дочь, работавшая на ниточной фабрике. Наши товарищи побывали там и навели справки. Комсомольцы отозвались об Ивановой как о работнице добросовестной, но скрытной. Она не избегает клубных вечеров, но держится больше у стеночки. Однажды похвалилась, что сестра у нее красивая, когда придет - "все мальчишки попадают". Ребята по нашей просьбе намекнули ей о том, что хотели бы познакомиться с ее сестрой. Она скривилась: "Нужны вы ей очень! Поклонники ее в "Мариинку" водят!" Сказанная невзначай фраза почему-то запомнилась. Мы не стали донимать девушку расспросами о кавалерах ее сестры, потому что хорошо помнили полученный от начальника отдела нагоняй за чересчур назойливый обмен мнениями между "печником и подносчиком". Ребят попросили сообщить нам, если Иванова появится в клубе с незнакомыми людьми или приведет сестру. За квартирами, где жили сестры, установили наблюдение.

Но ничего существенно нового не узнали. Нужно было торопиться: кто знает, может быть, Никитин уже сколотил новую террористическую группу?!

Мы выжимали из дневника террориста все, что могло навести на след. Алексеев-Никитин хладнокровно фиксировал каждый свой подлый поступок. Сколько раз пришлось анализировать двухстрочную запись об одном из первых налетов! Некий Петр Левшин "пригласил" Никитина грабить богатого спекулянта на Канонерской улице, в этом деле участвовали еще двое - Жорж и безымянный парикмахер. Перевернули сотни уголовных дел, и вдруг:

какой-то Петр Левшин посажен в "Кресты". К сожалению, мы опоздали: Левшин умер. Жоржей в уголовном мире было столько, сколько соломинок в скирде. Безымянный парикмахер? Но где его искать?

Бросалась в глаза еще одна подробность налета: грабители проникли в квартиру под видом санитарной комиссии.

Судя по дневнику, следующий налет был совершен на Офицерской улице. Мы расспросили жильцов нескольких домов, не помнят ли они какое-либо ограбление, которому предшествовал бы визит санкомиссии. Никто не помнил.

К нам обратился паренек - чистильщик сапог с поэтическим именем Вагиф, работавший на Офицерской, неподалеку от театра. Он услышал от соседа, что нас интересуют жулики из санкомиссии. Одного из них он знал. Тот всегда выходил из магазина в белом халате и подставлял Вагифу свои ботинки из желтого шевро. "Через раз обманывал, не платил". Но какое отношение он имел к санкомиссии? Вагиф сверкнул белозубой улыбкой:

- Прошу: "Плати!" А тот: "Получишь у санитарной комиссии".

Посмеявшись над Вагифом, мы на всякий случай попросили его показать магазин. Человека, описанного чистильщиком, в магазине не оказалось, но зато щеголя в шевровых туфлях и с удлиненным плоским лицом вспомнили: работал за углом в... парикмахерской. А ведь в налете на Канонерской участвовал парикмахер! "Они ищут, наверное, Севку, - сказал один мастер другому. - Бабы к нему красивые заявлялись. Гульнуть любил. Только он с год как исчез. Тут все одна приходит - плачется за ним.