Глава 22

Зима стерла с улиц большинство красок. Остались обугленные деревянные балки, белый снег, черная грязь. Многие дома пострадали от боевых действий или месяцев оккупации. Некоторые сгорели дотла, в других двери и ставни были разбиты или приколочены кое-как.

Прохожие все как один были измождены, некоторые носили на теле окровавленные повязки. Я шла медленно, несмотря на перевязь, рука ныла с каждым шагом.

Навстречу нам шел слепой, его трость стучала, исследуя обледенелые булыжники тротуара. Он споткнулся о валявшуюся на дороге полусожженную дверь. Дудочник взял его за руку и помог преодолеть препятствие.

— Когда-то я спокойно здесь ходил, — пожаловался тот. — Сейчас все изменилось.

И правда — я сама едва узнавала Нью-Хобарт спустя месяцы.

Угол нового здания повредил пожар, перекинувшийся с опоясывающей город стены. Обугленный черный след поднимался к крыше. В выбитую дверь намело снега.

Я зашла внутрь вслед за Дудочником, но через несколько шагов остановилась. Длинная комната освещалась только через проем за моей спиной, но свет отражался от ряда огромных резервуаров. Все остальное скрывала тьма.

Обычно над резервуарами мигали дорожки зеленых огней, разносилось низкое гудение, храп машин. Но сейчас помещение наполняла лишь пропитанная водой тишина. Она до того оглушала, что я не могла следовать за Дудочником и замерла, без сил прислонившись к двери.

Из-за одного из баков вышла Эльза с занесенным кухонным ножом, но, увидев Дудочника, бросила его на пол.

— Я уже сказала и тебе, и твоим солдатам — мне не нужна помощь. Я справлюсь сама.

Ее бесплотное лицо так часто приходило ко мне в видениях, что я изумилась, увидев ее во плоти, с грязными руками, перехваченными тряпицей волосами и заплывшим глазом. Она выглядела постаревшей, поседевшей, ссутулившейся. Я окликнула ее по имени. Она покосилась на меня, освещенную дневным светом со спины. Затем подбежала, ковыляя на увечных ногах, схватила меня и прижала к себе так сильно, что наверняка на щеке остались отпечатки пуговиц ее рубашки. Я вскрикнула — поврежденная рука дала о себе знать, — и Эльза меня отпустила.

— Где Кип? — спросила она.

— Мертв. — Я по-прежнему с трудом могла произнести это вслух. Но не время зацикливаться. Только не рядом с молчаливыми резервуарами, ожидающими позади Эльзы.

— Что случилось? — выдавила я.

Она поджала губы.

— Похоже, у нас обеих есть истории, и обе без счастливого конца. — Она потянулась к моему лицу, на мгновение улыбнулась широко-широко, и здоровый глаз закрылся так же, как и опухший. — Но мне приятно видеть тебя, девочка.

Улыбка исчезла. Эльза взяла меня за здоровую руку и провела дальше в комнату, где стоял Дудочник. Теперь баки предстали передо мной совсем близко. Такой же высоты, как я помнила, на метр с небольшим выше меня, но каждый — шириной метров в пять. Вспомнились слова Исповедницы в башне: «последние опыты с многоместными резервуарами». Баки, такие огромные, что вполне могли бы вместить всех обитателей города, заполняли зал в два ряда. Сейчас все, кроме трех, оставались пустыми и не заключали в себе ничего, кроме воздуха.

В ближайшем к нам резервуаре почти не было жидкости, лишь небольшая лужица на дне вокруг открытой пробки в полу. Веревочная лестница, привязанная к люку на вершине бака, липла к влажной стене и спускалась до дна.

Я сделала еще один шаг, сильнее сжимая руку Эльзы.

Следующий резервуар заполняла жидкость, но детские тела не плавали, как омеги, которых я видела в Уиндхеме, а лежали на дне под двухметровой толщей. Трубки, пронзающие рты и запястья, все еще тянулись к поверхности, но были спутаны, некоторые вообще болтались в жидкости сами по себе. Поверхность была пугающе спокойной и не вибрировала под мерный гул электричества. А без него каждый резервуар превратился в стеклянный саркофаг. Все дети утонули.

— Это не из-за пожара, — выдохнула я. Прежде чем Дудочник успел сказать, что случилось, я уже это поняла.

— Половину машин разбили. Провода обрезали, — пояснил Дудочник.

Я проследила за его рукой. В дальнем конце комнаты располагалась большая металлическая коробка, из которой торчали оборванные и спутанные провода. Трубки, которые тянулись от стены и по потолку к бакам, тоже были повреждены. Из одной все еще капала на пол вязкая жидкость.

— Я послал сюда людей, как только мы взяли город, — продолжил Дудочник. — Но было уже поздно. Похоже, это сделали солдаты Синедриона, как только поняли, что на город напали. Наверняка им приказали ни в коем случае не отдавать нам машины.

— Они сделали это не из-за приказа, — перебила его Эльза. — Конечно, и поэтому тоже. Но и ты, и я понимаем, что они так отомстили. — Она посмотрела на баки. — Они разбили машины и утопили детей, потому что мы восстали.

Я не могла отвести взгляда от маленьких тел. Сложно было рассмотреть отдельного ребенка в переплетении конечностей. У большинства глаза распахнуты, рты открыты в захлебнувшемся крике. Я не могла думать об их последних минутах, но не могла и отвести глаз. Какую цену мы заплатили за освобождение Нью-Хобарта? Нет, не мы. Заплатили эти дети.

— Мне удалось открыть пробку и слить жидкость из первого резервуара, — произнесла Эльза. Я почувствовала влажный рукав под своей ладонью и оглядела ее с головы до пят. Мокрая рубашка, мокрые до колен штаны. Эльза отвела меня в дальний конец комнаты, где на простыне лежали тела, которые она достала из первого бака. Они лежали там, промокшие, словно водоросли, прибитые на морской берег.

— Здесь двенадцать детей, но впереди еще много работы. Всего их больше шестидесяти.

И еще шестьдесят в домах альф, где родители пришли утром разбудить своих детей, но нашли их с посиневшими губами, захлебнувшимися на суше.

Это сделал Зак. Внутренности болезненно сжались, к горлу подступила желчь. В детстве я прятала видения, чтобы нас не разделили, но близнец меня перехитрил, объявив себя омегой. Он хорошо меня знал, мой умный брат. Я защитила его, приняла клеймо и изгнание, не в силах допустить, чтобы с ним обошлись подобным образом. Даже тогда он рискнул, готовый принять боль, чтобы только от меня избавиться. Приказав убить детей, зная, что дети-альфы тоже погибнут, он поступил в том же духе. Они с Воительницей объявляли тем самым, что не постоят за ценой, чтобы нас изжить.

Я все же убедила Эльзу принять помощь. Она промокла и устала, хотя не хотела этого признавать. Дудочник привел Зои и Криспина — карлика, который дежурил на дереве в тот день, когда мы воссоединились с Сопротивлением. Эльза никому не позволила бы укладывать тела, но разрешила другим вынимать детей из баков. Она показала Дудочнику рычаг на передней стенке каждого резервуара, который выбивал пробку в основании. Когда жидкость, завихряясь, сливалась, тела двигались и переплетались в гротескной пародии на жизнь. Криспина потихоньку стошнило за одним из баков, когда он увидел это в первый раз.

Все молчали. И не только из-за ужаса при виде мертвых детей, но и из-за боязни самих машин. Дудочник с опаской передвигался между резервуарами, Зои вздрогнула, словно от ожога, когда задела рукой одну из висящих трубок. Я провела несколько лет под электрическими огнями в камере сохранения и уже видела зал с баками, а также базу данных Исповедницы. Но остальные перемещались по комнате так осторожно, словно каждая трубка или провод — силки, готовые их спутать. Все в этой комнате было запрещенным. Криспин смотрел на машины с тем же подозрением, с каким альфы смотрели на нас. Будто машины несли заразу самого взрыва.

Когда оба бака слили, Зои с Криспином спустились по веревочным лестницам и распутали тела. Каждый их них старался двигаться аккуратно, чтобы не наступить на детей, нежно вынимал трубки из ртов и запястий, затем поднимался и отдавал промокшую ношу ожидающему у люка Дудочнику. А тот спускался с каждым телом к Эльзе.

Я видела сгоревший мир, видела, как клинок рассекает плоть всего несколькими днями ранее. Но никакой ужас в моей жизни не сравнится с тем, что обуял меня в тот день, в темной комнате, когда я смотрела на маленькие тела, извлеченные из баков, и наблюдала, как Эльза убирает им волосы с лиц, выпрямляет окоченевшие руки и ноги. Она пыталась закрыть им глаза, но они слишком долго смотрели на смерть, и веки не опускались.

Дудочник приказал своим людям принести широкие простыни и одеяла из приюта, и я помогала Эльзе заворачивать детей в эти импровизированные саваны. Особенно ужасно становилось, когда я узнавала лица. Не все дети были из приюта Эльзы, но многие. Когда передо мной положили Луизу с открытым ртом, я не могла отвести глаз от маленьких зубов, щербинок между ними. Из всего, что предстало в тот день перед моим взором, только вид этих маленьких белых зубов заставил меня отвернуться.

Мы работали в безмолвии, потому что хотели отгородиться стеной молчания от того, что делали. Иногда тишину рассекали всхлипы Эльзы. Закончив, мы понесли тела к двери. Эльза брала детей постарше, я с рукой на перевязи — младенцев и малышей. Облаченный, самый маленький ребенок по размеру был не больше буханки хлеба. Но даже младенцы были тяжелее, чем обычно — их маленькие легкие и желудки переполняла жидкость.

Я нарушила молчание, только когда мы с Эльзой вынесли последнее тело. Зои и Криспин вернулись в контору мытарей, Дудочник на улице договаривался с воином, чтобы тот подогнал повозку для тел. Моя рука болела, я видела, что Эльза смертельно устала, мне захотелось подождать еще день, прежде чем я вывалю на нее свои новости. Но не стоило оттягивать то, что мы обе должны были узнать.

Рассказ о неделях и месяцах, прошедших с тех пор, как мы виделись, вышел долгим. Я поведала Эльзе, что произошло на Острове, и она кивнула.