2

В сознании каждого поколения будущая война закреплена картинами и образами прошлой войны. Но есть люди, которые в силу своей профессии не могут жить только прошлым, даже самым героическим прошлым. Эти люди — кадровые военные. Они не только должны сами ясно знать, как это будет, но и научить воевать так, как это надо. Они сегодня должны жить завтрашним днем, иначе их страна может попасть в очень тяжелое положение. И если говорить об аспекте, который больше всего волнует меня, то это труд советского военного человека, его мастерство.

Для меня было чрезвычайно важно не только понять умом, что победа куется на учебном поле, но и сердцем почувствовать сложную работу военного человека, работу, которая начинается задолго до боя. Но хотя события в моих «Военных повестях» говорят о наступательных операциях Красной Армии и люди принадлежат новому периоду войны, я бы не мог написать эти повести, если бы не прошел вместе с родной Семидесятой лето сорок первого года.

В начале июля дивизия была передана в Лужскую оперативную группу, а еще через несколько дней — в распоряжение Северо-Западного фронта. Девятого июля немцы взяли Псков. После Пскова часть их сил повернула на север и начала продвижение вдоль Чудского озера, другая наступала на Лугу, третья — по правому берегу Шелони, имея ближайшей целью Новгород, а затем Ленинград.

Наша артиллерия уже выгрузилась в Батецкой. Стрелковые полки двигались в том же направлении. Я больше всего дружил с артиллеристами. Здесь собрались люди недюжинные: Аристарх Антонович Ходаковский, светлого ума человек, много знающий и много читающий, замечательно интересный собеседник, — он недолго был заместителем командира полка, кажется неделю, потом стал командовать полком, а в самые трудные дни стал начартом дивизии. Сергей Подлуцкий, талантище, «горячка» в бою — необычайно, даже для своего времени необычайно смелый человек. Комиссаром полка был в то время Михаил Иванович Кузьмин, самоотверженный и поразительно совестливый человек, это «из-под его руки» выросли в полку и Ларин, будущий комиссар дивизии, и Карпекин, в двадцать один год ставший комиссаром полка.

Утро было солнечное, чистое, непыльное, ласковое, приветливое. Этот край весь такой — ласковый и приветливый. Есть здесь и густые леса. Но даже и эти леса не так таежны, как на близком отсюда севере. Здесь север уже тесно связан со средней Россией. То тут, то там открываются светлые поляны, вдруг из чащобы попадаешь на сияющую солнцем опушку, и слева и справа от дороги пестрые хороводы растений и злаков… Я бывал на севере, там все огромно: камни, солнце, люди. Здесь — мы шли с Батецкой на Уторгош и Медведь, — здесь все в меру. А это так бывает необходимо!

Село Медведь. В нем разместилось все управление дивизии, штаб во главе с полковником Виноградовым, старым военным, превосходно знающим свое дело, политотдел, узел связи и все другие важные службы.

Приехал командующий 11-й армией и несколько человек из его штаба. И у командующего, и у штабных лица были черные от усталости. Все они непрерывно находились в боях вот уже двадцать второй день. По сравнению с ними все наши выглядели как из санатория. Когда я через четверть часа снова прошел мимо штабного домика, он выглядел неживым. Все двери и окна были наглухо закрыты. Вопрос, который решался там, был важным вопросом, а вскоре стал наиважнейшим.

За день я много где побывал. Дивизия устроилась на большом квадрате, одна сторона которого была Медведь — Уторгош, противолежащая — Шелонь, с востока протекала Мшага, а западная сторона была обращена к противнику.

Небольшие, в одну улицу, деревушки — Михалкино, Любач, Теребонье… Длинный день начал неспешно темнеть, когда близко от меня заскрипел старыми тормозами газик. Из машины, ни на кого не обращая внимания, выскочил водитель и беспокойно стал осматривать скаты.

— Боюсь, товарищ старший политрук, не доедем!

— Доедем, доедем… — нетерпеливо сказал знакомый глуховатый голос из машины.

Ларин! Я подбежал к машине:

— Вы в полк?

— Садитесь, довезу. С утра наступаем. Все уже решено. Едем, едем!

Водитель, все так же недовольно качая головой и бормоча: «Ох, не надеюсь я на резину», — сел за руль, и мы поскакали.

— На железе едем, товарищ старший политрук!

Ларин ругнулся. Мы стали в большой деревне, светло освещенной заревом близкого пожара. Только в одной избе ярко горела большая керосиновая лампа. Оттуда вышел военный, набрал котелок воды из большой бочки и снова вошел в избу. Ларин нахмурился. Мы зашагали на этот огонек.

Это была изба-читальня. Над крыльцом висел кумачовый призыв, посвященный силосованию. За дверью слышался громкий храп. Ларин еще больше нахмурился, глаза его как-то странно сузились. Он резко рванул дверь.

Просторная комната так была забита людьми, что мы остановились на пороге. На лавках, на стульях и на полу вповалку спали люди. Стол был отодвинут к стене, на которой аккуратно, по линейке висели портреты. За столом, под портретами, сидел человек со шпалой и пил воду из котелка. Когда мы вошли, он поставил котелок на стол и потянулся к нагану.

— Встать, смирно! — крикнул Ларин. — Оружие на стол!

Человек со шпалою встал, вынул из кобуры наган и положил его на стол. Ларин, с трудом расталкивая спящих, подошел к столу, но не успел взять наган, как человек с одной шпалой сказал умоляюще:

— Товарищ старший политрук!

И в ту же минуту один из спящих вскочил и сзади повис на Ларине.

— Греков! Отставить! — Но Ларин уже сбросил его с себя. — Эх, Греков, Греков, что вы наделали, — сказал неизвестный капитан с таким выражением, как будто все могло бы быть хорошо, и подал Ларину наган. — Не бойтесь, товарищ старший политрук, здесь все свои.

— А что мне бояться, — сказал Ларин. — Я на войне.

— Ясно. Я так и думал, что будет вроде этого. Клянусь вам, здесь нет дезертиров. Но мы очень давно не можем к своим пробиться. Вы можете проверить, у меня цел мой партийный билет.

Я был уверен, что Ларин не станет этого делать, но он взял от неизвестного капитана его партбилет, перелистал, словно проверяя уплату партийных взносов.

— Я бы тоже хотел отступать, как вы, при всем параде. Не вышло. Куда теперь?

— Этого я не знаю, товарищ капитан, — сказал Ларин неожиданно весело. — Тут, наверное, какой-нибудь пункт для выходящих есть. А только мы не отступаем. Мы сюда пришли немцев бить. — И он бросил на стол капитанов наган.

— Немцев бить? — раздумчиво протянул капитан. — Не отступать, а наступать? — переспросил он недоверчиво и вдруг гаркнул: — Батальон, строиться!

С поразительной быстротой спящие люди поднялись. Одеты они были в фантастическое рванье, но почти у всех было оружие.

— Товарищ старший политрук, батальон к бою готов, — сказал командир этого батальона. И я увидел в его взгляде надежду.

Позади меня хлопнула дверь — вошел наш водитель и остановился в дверях, не понимая, что здесь происходит. Все молчали. Ларин недолго молчал.

— Считаю, — сказал он, — что воевать вам надо вместе с нами. В этом духе я и доложу командиру дивизии.

Первые залпы наших тяжелых орудий пришлись по видимой цели: по мотоколонне немцев, продвигавшейся вдоль Шелони. Артиллеристы стреляли точно, с наблюдательных пунктов были видны разбитые мотоциклы, машины и три танкетки. Мы и на картинках-то не часто видели такое за эти дни. Немцы, ничего не убирая, двинулись по другой дороге, под прямым углом к первой. По-видимому, они считали, что стрельба русских случайна и потому несерьезна: отступающие части, конечно же, огрызаются, и самое лучшее в таких случаях продолжать наступление. Они были тут же наказаны. Огонь! Огонь! Огонь! Огонь! Как мне хочется еще раз повторить это слово, которое так долго и трудно в нас молчало. Мне кажется, повтори я это слово тысячу раз на тридцати страницах, и читатель будет доволен и, повторяя это слово вместе со мной, переживет тот первый золотой час, когда мы огнем встретили немцев и остановили их на Шелони. Благословенный час! Благословенная река! Меня всегда тянет к тем местам. Есть в Шелони необыкновенное очарование, какое я не встречал больше нигде. Я родился на Неве и люблю ее крупную, океанскую волну, ее торжественное течение, ее внезапные бури. Я много жил на Волге, но довольно раз выйти на нее и недолго постоять на берегу, чтобы сразу почувствовать: Волга — мать. И этим все сказано. Днепр, Дон, Терек — все это гордые имена. Ну, а Шелонь? Что в ней? Ни шириной ей не похвастать, ни глубиной, и течет не бурно. Обыкновенная русская река. Спасибо тебе, Шелонь, за то высокое счастье, которое мы испытали на твоих берегах. Оно было недолгим, но первым. А это навсегда.

С утра я был на наблюдательном пункте командира 68-го стрелкового полка Героя Советского Союза Анатолия Андреевича Краснова. Пехота лежала перед броском впереди нас метров на восемьсот. Краснов нервничал. Эти восемьсот метров были ему сейчас ни к чему. И хотя всю прошлую ночь он провел вместе с теми, кто должен был утром наступать, ему хотелось быть там. Краснов хмурился и по мелочам теребил начальника штаба полка капитана Фадеева. Конечно, Краснов знал, где место командира полка, но он человек, который по натуре своей должен быть близко. Он человек в высшей степени «контактный», и эта черта и помогла ему в жизни и помешала. Но как бы там ни было потом и как бы ни складывалась его судьба в дальнейшем, я должен сказать, что наши красноармейцы любили Краснова. Высоченный, огромной физической силы и, как бывает у таких людей, немного сутулый, лицо узкое, все в каких-то складках, с огромными, иногда навыкате, яростными глазами. Ерник, насмешник, хохотун, прямодушен, хитер, смекалист, ни черта не боится и обожает драку. Героя он получил в финскую — и за смелость, и за смекалку: договорился с танкистами, посадил свой батальон на танки и, едва зацепившись за материк — дело было после труднейшего похода по льдам Выборгского залива, — сумел перерезать дорогу Выборг — Хельсинки.