— Рассказывай, твой черед!

Никакого «череда», конечно, не было, но памятливый Фадеев заметил, конечно, что я прочно замолчал после Академии художеств.

И когда мы возвращались от Василия Ивановича, он снова спросил меня:

— Ну как, будешь рассказывать?

Но я снова промолчал. А ведь мне хотелось рассказать Фадееву историю Морозова-Тугуева, и потом, уже много позднее, мне хотелось записать ее. Почему я этого не сделал, почему я гнал от себя эту странную быль? Да только потому, что быль эта и в самом деле была странной. Я молчал потому, что рядом с героями Анашкина и Фадеева мой Морозов-Тугуев и в самом деле был нетипичным, а я боялся этой самой нетипичности, как расисты боятся примеси неарийской крови.

Через три года — это было в марте сорок пятого под Тукумсом — я увидел человека, лицо которого показалось мне знакомым. Я спросил у сотрудника нашей дивизионной газеты — не знает ли он, кто этот человек?

— Знаю, конечно, у этого человека нелегкая судьба. В прошлом году прибыл к нам из штрафного батальона; говорят, там он чудеса творил, да там только одним чудом и можно выжить. Командиру дивизии он понравился, и видите, сам теперь командует взводом разведки. Уже награжден.

— Морозов? — вырвалось у меня. Да у меня теперь и сомнения не было, так ясно я вспомнил Почтамтскую.

— Морозов? Нет… Его фамилия Тугуев, Виктор Сергеевич Тугуев. Это точно. Старший лейтенант Тугуев.

Но я так и не повидал старшего лейтенанта Тугуева. Он был убит в ту же ночь или, кажется, на следующее утро. Точно я этого не знаю. Но вот когда я вспомнил Фадеева: «Я хотел бы умереть в бою, под развернутым знаменем…»

И в самом деле.