Через месяц начались снежные бури и закрыли перевал. Альпинисты в такие бури прекращают экспедиции, но пограничные наряды, как обычно, уходят на охрану государственной границы. В ту зиму, как всегда в темные ночи и в свирепую пургу, наряды выходили на охрану государственной границы, и вместе с ними уходил на охрану границы Павел Орехов. И политинформацию он проводил, как и раньше. Радио неукоснительно доставляло новости: Москва, Волоколамск, Можайск; Жуков, Рокоссовский, Говоров. За каждым этим словом стояли тревоги и надежды нашей первой военной зимы.

Весной сорок второго года Павел написал свой третий рапорт. Это было в тот день, когда в Ленинград прорвался сквозь линию фронта партизанский обоз с продовольствием, когда японские войска бомбили Коломбо, в день, когда родился мой сосед, Николай Дмитриевич Лебедев, — ему 5 апреля исполнится тридцать один год, и я знаю, что его сын, первоклассник, подарит ему самодельную закладку для книг.

И вот наконец желанная резолюция, решающая строчка в левом верхнем углу рапорта: «Для дальнейшего прохождения службы…»

Последняя политинформация, последняя тарелка «шрапнели», как называют перловку уже несколько поколений, — и прости, прости этим удивительным и вдруг ожившим фиолетовым скалам, прости, прости каждому, кто остается здесь… И путь, и бессильная ярость в пути, — немыслимо долго тянутся эшелоны, пропуская более важные, сверхважные и те, которые ни при каких обстоятельствах задерживать нельзя.

В начале июля сорок второго Павел прибыл в Кобону. Это по прямой километров полсотни до Ленинграда. Юго-восточный узел Шлиссельбургской губы. Рыбацкий поселок, ставший в войну Мысом Доброй Надежды для тысяч и десятков тысяч ленинградцев.

Павел Орехов был ранен на пароходике, едва он отошел от Кобоны и взял курс на Ленинград. Не повезло. И в боях не участвовал, и сразу в госпиталь. И это бы все ничего: все можно претерпеть — на то и война. Но почти сразу возникла новая угроза: тяжелораненых эвакуировали из Ленинграда в глубь страны, на восток. Эта участь ожидала и Павла. И врач попался такой, что не уломаешь. Решил поговорить с глазу на глаз с начальником госпиталя. С незнакомым человеком — как на духу. Незнакомый человек — немолодой, суровый. Поначалу: «короче, товарищ, короче», а потом стал слушать, и слушал не перебивая.

— Вот так я и попал в Ленинград, — сказал Павел. — Завтра на фронт. Дивизией командует генерал Донсков. Может, слыхали?

Ну кто же из нас, литераторов, писавших о пограничниках, не знал Донскова? Это было громкое имя. Терский казак, замечательный кавалерист, прославившийся своими схватками с басмачами в Средней Азии. Почти все известные пограничники прошли в той или иной мере службу в Средней Азии. Донсков хлебнул ее полной мерой. После Средней Азии к нашим ленинградским и карельским болотам привыкать и привыкать…

Донсков был начальником пограничного отряда на Карельском перешейке в июне сорок первого. В августе ему выпала нелегкая доля. В августе сорок первого, когда немцы печатали пригласительный билет на банкет в «Астории», дивизия под командованием Донскова дралась с четырьмя немецкими дивизиями в мгинских болотах. Это была дивизия зеленых фуражек, принадлежавшая к самому романтическому подразделению нашей армии — к пограничникам. Но в этом самом романтическом подразделении мыслили наиболее реалистично. Больше всего о подготовке фашистской Германии к войне знали именно пограничники. Весь сороковой и особенно первое полугодие сорок первого они провели в ежедневной борьбе с немецкой агентурой. Донесения начальников застав, пограничных комендатур и отрядов свидетельствуют о планомерной подготовке гитлеровской Германии к войне против СССР. Нарушения границы, чем ближе к июню сорок первого, тем массовей и опасней — забрасываются целые банды, одетые то в красноармейскую, то в милицейскую форму.

Не поддаваться на провокации! Эта знакомая формула тех тяжких дней влияла и на действия наших пограничников. «Это верно, — говорит в «Последних двух неделях» комендант пограничного участка Чернышев, — насчет провокаций они первые мастера. Однако я что-то не пойму. Вроде у нас с ними договор. Вроде они обязались с нами в мире жить. Но ежели так — надо границу уважать. Мы, пограничники, только так это понимаем… Кого только мы здесь за это время не видели! Тут и какой-то «Тевтонский меч», и «Старая Прибалтика», и «Новая Германия» — отщепенцы, предатели, уголовники, форменные бандиты. А ведь они все в Германии базируются… Если немцы не хотят с нами воевать, зачем это им? Я такой вывод сделал, обобщил факты. Мне начальник отряда говорит: «Слушай, Чернышев, ты не очень-то философией увлекайся, твое дело факты»… Какой же я после этого чекист, если я одни только факты сообщаю, а правильно обобщить, не могу? Он говорит: «Ладно, Чернышев, ты это не тронь. Без нас обобщат».

Эти слова мне не пришлось придумывать, я их слышал едва ли не на каждой заставе, едва ли не в каждой пограничной комендатуре. И дальше Чернышев говорит: «Средства наши пограничные не такие уж большие, но держать немцев будем… Да у нас тут почти все коммунисты и комсомольцы. Будем держать».

Донсков держал границу дольше, чем позволяли ему пограничные средства. Прочтите воспоминания военного комиссара знаменитого Элисенваарского отряда, полковника Малоивана, для того чтобы в этом убедиться. Первая дивизия НКВД, которой командовал Донсков, созданная в основном из пограничников, противостояла четырем немецким дивизиям и удерживала Мгу дольше, чем могла. Это факт, что спешенные пограничники бросались на немецкие танки и подрывали их. Это факт. Черное облако, неподвижно стоявшее над 8-й ГЭС, которое я видел в сентябре сорок первого, было поднято этой битвой; не будь этой битвы, дела Ленинграда стали бы еще хуже. Внимание историка несомненно должен приковать тот факт, что немцы, преследуя Донскова и наступая вдоль реки Тосны и дойдя до того места, где Тосна впадает в Неву, не повернули вниз по Неве, к Ленинграду, а пошли вверх по Неве, вслед за Донсковым, в сторону Шлиссельбурга. Все попытки объяснить этот факт, как это пытаются сделать гитлеровские генералы, манией классической блокады, которой якобы был одержим Гитлер, на мой взгляд, несостоятельны.

Дело в том, что немцы не смогли пойти вниз по Неве к Ленинграду, не смогли именно потому, что в районе Усть-Тосны они встретили отпор и боялись удара дивизии Донскова с тыла. С этой дивизией они так и не смогли расправиться подо Мгой, и она продолжала существовать, вопреки расчетам немецкого командования, и после захвата немцами Шлиссельбурга. Блокада! Хайль! Но внимание: пограничники переправились на правый берег Невы и вместе с моряками и 115-й дивизией под командованием полковника Конькова надежно охраняли правый берег от возможной переправы немцев. Даже если допустить, что идея классического окружения Ленинграда и была маниакальной идеей Гитлера, то почему фашисты не осуществили эту идею после взятия Шлиссельбурга? Разве немцы не понимали, что Ленинград блокирован только с суши? И снова дело только в том, что они не могли переправиться через Неву в районе Шлиссельбурга, так же как не могли повернуть вниз по Неве от устья реки Тосны.

И в сорок втором году, так же как и в сорок первом, главная идея немецкого командования была одна и та же: овладеть Ленинградом. С того места, где речка Тосна впадает в Неву, Ленинград, что называется, очень «смотрится». Именно на эти места летом сорок второго пришли свеженькие немецкие дивизии, и именно сюда снова была переброшена дивизия под командованием Донскова. Предстояла новая битва за Ленинград, и не один только Павел Орехов пришел в сорок втором с Большой земли, чтобы воевать под Ленинградом. Зеленые фуражки стремились туда, где было всего труднее…

— Так, значит, завтра, Павел?

— Завтра.

Мы шли вместе, и я немного проводил их.

Девятый час вечера. Светло и еще солнечно. Пробежала девушка в зимнем ватнике, накинутом на крепдешиновое платье. Прошел пустой трамвай. Старый человек на костылях закрывает киоск для чистки обуви. Обгорелый Гостиный двор, бывший дом Энгельгардта (теперь здесь помещается Малый зал Филармонии), разрушенный бомбой, Казанский собор…

— Казанский! До чего ж красиво… — говорит Павел.

Мы с Леной переглядываемся, она ласково улыбается и берет Павла под руку. Мы доходим до здания голландской церкви и там расстаемся. Минуту-другую я смотрю им вслед. Вот они прошли мостик через Мойку, свернули влево, идут по набережной мимо тополей, иссеченных снарядами, все дальше, дальше, теперь виден только зеленый верх его фуражки. Давно мне не было так больно, как в этот вечер. Как будто бы я уже разглядел будущее, как будто бы я уже знал, что́ впереди.

Через несколько дней я вспомнил улыбку Лены и то, как мы переглянулись, и написал не то очерк, не то рассказ, который много раз передавался по радио и который я так и не напечатал. Он назывался «Я видел Ленинград» и понравился Фадееву.

После смерти Фадеева была издана книга его статей «За тридцать лет». В ней я нашел небольшую «внутреннюю» рецензию на мою книгу, написанную во время войны. Я об этой рецензии ничего раньше не знал и прочел ее с большой радостью. Фадеев предлагал тогда закончить мою книгу рассказом «Я видел Ленинград». Но и после этого я не стал его печатать.

В рассказе тягач тащит подбитый танк с фронта в Ленинград, на завод. Первая зима. Корабли на Неве, залитые красным солнцем. Заиндевевшая, ставшая белой решетка Летнего сада. Двое танкистов — ленинградцы, третий вот уже полгода воюет на Ленинградском фронте, но Ленинград видит впервые.