…На следующий день был салют в честь полного освобождения Ленинграда, мы с Александром Селиверстовичем поспели к нему, что называется, «впритык», но поспели. Мы, конечно, ничего не знали об этом салюте, а торопились в Ленинград каждый по своим делам. Обратная дорога была невыносимо трудной: после того как прошли мощные танки, нашей «эмочке» и вовсе было не пройти, мы чуть ли не на себе тащили машину, а навстречу нам шли войска, и солдаты смеялись, глядя, как мы в очередной раз пытаемся вытащить машину из глубокой танковой колеи. И кроме всего прочего, мы были невероятно голодны — наш НЗ (две банки мясных консервов и тяжелая буханка хлеба) мы давно съели в гатчинском подвале, а побираться в дороге было как-то стыдно.

И все-таки мы добрались до Ленинграда, и добрались вовремя. Мы ехали по Международному, когда ударили наши пушки, возвещая победу, я торопил Александра Селиверстовича и бранился самыми последними словами, упрекая его, что мы «прозевали главное».

Но нет, мы ничего не прозевали, мы уже были в Ленинграде. Правда, не на Невском, и не на Неве, и не в Радиокомитете, где уже собрались все вместе и обнимали друг друга и где Берггольц впервые читала: «Какой же правдой ныне стало, какой грозой свершилось то, что исступленною мечтой, что бредом гордости казалось!», — но мы были в Ленинграде и с ленинградцами. Мы вышли из машины и обнялись. К нам подходили незнакомые люди, и, так же как на Невском, и на Неве, и в Радиокомитете, мы обнимали друг друга и говорили друг другу какие-то слова. И по-моему, мы говорили: «Какой же правдой ныне стало, какой грозой свершилось то, что исступленною мечтой…» Разве мы не знали еще этих строк? Мне до сих пор кажется, что они возникли там, на Международном…