Говорили, что Генрих рыдал от волнения, так как понимал, сколько людей пострадало, включая его самого, ради того, чтобы свершилось это событие. Несмотря на всю тяжесть, это были естественные роды. Роды посредством кесарева сечения, в современном смысле, в шестнадцатом веке были невозможны. Проводилась операция, известная с древних времен, по извлечению живого ребенка из утробы умершей или умирающей матери, после которой ни ребенок, ни мать не выживали. Эдуарду было дано имя, с одной стороны, в честь его дедушки, с другой — в честь даты его рождения. Он был красивым и здоровым ребенком, а его мать, учитывая страдания, которые она перенесла, выглядела не хуже, чем можно было ожидать. Крещение состоялось в Хэмптоне 15 октября с традиционной пышностью, предусмотренной для наследника трона, которой в Англии не видывали со времен злополучного крещения принца Генриха в январе 1511 года. Крестными отцами были архиепископ Кентерберийский и герцог Норфолк, а крестной матерью — принцесса Мария. Эдвард Сеймур, виконт Бошан, нес четырехлетнюю принцессу Елизавету, для которой весь этот день оказался слишком утомительным. После этого все вернулись, чтобы отдать почести королеве, которая чувствовала себя достаточно хорошо и, тепло укутанная, ожидала в прихожей часовни. 18 октября принц был провозглашен принцем Уэльским, герцогом Корнуэлом и графом Кенарфоном. В тот же день, в символическом соседстве с главным событием, его дядя, виконт Бошан, стал графом Хертфордом и получил земли стоимостью около 600 фунтов в подтверждение своего нового титула^[147]. Празднества продолжали греметь по стране целые недели, и было выпито невероятное количество алкоголя за счет тех верноподданных, которые не хотели навлечь на себя обвинения в недостатке преданности. Две тысячи ружей стреляли с лондонского Тауэра, и Хью Лэтимер так забылся, что сравнил королеву со святой Елизаветой. «Возблагодарим нашего Бога, Бога Англии!» — восклицал он, и многие другие реформаторы должны были испытывать то же самое, потому что наконец-то печать Божественного одобрения была наложена на деяния короля. Ни у кого в то время не было дурного предчувствия, но сознательный отказ Генриха восстановить отношения с папством означал, что в глазах католической Европы Эдуард был не более законен, чем Елизавета или Генрих Фитцрой. Третий брак короля, отпразднованный в то время, когда королевство претерпело раскол, был не более законен, чем второй, отпразднованный при жизни его первой жены. Вполне понятно, что ни один человек в Англии не мог сказать об этом Генриху в лицо осенью 1537 года (это означало бы немедленный и мучительный конец), но любопытно, что такая мысль, кажется, даже не возникала и среди ближайших друзей Марии. Сама Мария не давала ни малейшего повода считать, что она относится к своему новому сводному брату не как к законному наследнику своего отца. Если в Англии 1537 года и существовали паписты, то она, кажется, к ним не относилась.

Между тем королева выздоравливала не слишком быстро. К 18 октября у нее развилась родильная горячка, и ее жизнь оказалась в опасности. Ее слуг позже обвинили в том, что они позволяли ей есть неподходящую пищу, пить холодные напитки, но истина состояла в том, что медицина не располагала эффективными средствами в той ситуации. К вечеру 23 октября началось заражение крови, и королева впала в бессознательное состояние. На следующее утро ее поспешно причастили и, промучившись весь день, она умерла этой же ночью. Был ли с ней в это время Генрих, мы не знаем. Скорее всего, он находился в Хэмптоне, отложив поездку на охоту в Эшер, когда новости о состоянии королевы стали тревожными. Горе было всеобщим и искренним, «… и никто в королевстве не страдал больше самого Его величества, которого эта смерть заставила немедленно вернуться в Вестминстер, где он скорбел и долго пребывал в сокровенном одиночестве…»^[148].

За Те Deum спешно последовали погребальные мессы, и официальные послания с поздравлениями по случаю рождения королевского сына сопровождались наспех составленными в дополнение соболезнованиями. Мария, как и ее отец, была сражена смертью Джейн, потому что дружба двух этих женщин, имевших разницу в возрасте всего в семь лет, был теплой и доверительной. Джейн не только подарила королю бесценного законного сына, она также открыла ему такой тип отношений, каких он не знал с начала своего первою брака. Мы не знаем, выдержали бы они испытание временем. Возможно, со временем ее кротость и отсутствие физической красоты показались бы ему столь же утомительными, как страсть и политический ум Анны. Но умерев, Джейн неизгладимо запечатлелась как образец совершенства, и когда пришел его собственный час, он приказал, чтобы его похоронили рядом с ней.

Ни одна из английских королев не умирала «достойно» со времен матери короля Елизаветы Йоркской в 1503 году, поэтому точное соблюдение церемониала потребовало специальных усилий. Сначала тело очистили, затем вскрыли и забальзамировали. Потом его уложили в свинцовый ящик и после этого в деревянный гроб, который оставался в зале Хэмптона до 31 октября. В течение этого времени караул несли фрейлины и придворные двора, следуя строгой системе, и все время горела двадцать одна восковая свечка. В День Всех Святых, 1 ноября, носилки, на которых стоял гроб, пронесли с факелами через галереи, затянутые черным, в часовню, которая была убрана подобным же образом. Здесь в течение двенадцати дней выдерживался еще один траурный караул — священники королевской часовни в течение ночи, а личные фрейлины королевы днем^[149]. Наконец 12 ноября погребальная процессия двинулась в Виндзор. По традиции король не появлялся, и Мария была главной скорбящей, едущей впереди процессии верхом на коне, покрытом черным бархатом. Погребение состоялось на следующий день в часовне Святого Георгия с огромной торжественностью. Двор оставался в трауре до Рождества, которое праздновалось в Гринвиче, но только на Сретение, 2 февраля, Генрих наконец снял траур, и восстановилась видимость внешнего порядка. Личные драгоценности Джейн были распределены между ее фрейлинами и другими членами ее семьи. Мария, которая, по-видимому, была самой близкой из ее подруг, также получила щедрый подарок. Принадлежащие ей земли, разумеется, отошли королю. В первый раз за время своего царствования король оказался без супруги, и хотя теперь существовала королевская детская, порядок наследования пока еще держался на нити одной юной жизни. Как бы ни переживал Генрих свою личную потерю, среди его советников скоро начались разговоры о том, что необходим герцог Йоркский — традиционный титул второго сына короля — и следовательно, новая королевская женитьба.

Томас Кромвель уже поднимал эту тему в своей переписке с послами еще до того, как Джейн похоронили. Совет, заявил он, уговорил Его Величество «ради спасения королевства». Вряд ли Кромвель попытался бы таким образом поручиться за своего хозяина, если бы это не было правдой, но кажется, что готовность министра намного превосходила готовность короля, по крайней мере в тот момент. Одной из причин такого решения была необходимость прочного международного альянса. Уже дважды Генрих женился «по плотскому влечению» на своих собственных подданных, пренебрегая матримониальным оружием в международной политике. Если бы он так поступил вновь, то весьма возможно, что вернулась бы эпоха фракционной политики Болейнов и положение самого Кромвеля оказалось бы под угрозой. Более того, появились недобрые признаки того, что император и король Франции близки к тому, чтобы разрешить свои разногласия, по крайней мере в настоящий момент. Если они к этому придут, то папа окажет на них мощное давление, чтобы они объединились против Англии. В прошлом Франциск обнаружил гораздо больше сочувствия непримиримой религиозной политике Генриха, чем Карл, и поэтому Кромвель и его агенты сначала обратились к Франции. Существовали две возможности: собственная дочь короля Маргарита и Мария, овдовевшая дочь герцога де Гиза^[150]. У Марии уже был один сын, и к концу декабря, еще не сняв свой траур, Генрих уже с удовольствием размышлял о ее прелестях. Его посол во Франции, сэр Джон Уоллоп, был настроен оптимистически и считал ее подходящей партией. Соответственно в феврале 1538 года король послал Питера Мьютеса, дворянина из своего личного кабинета, во Францию, чтобы раздобыть ее портрет. К тому времени, когда прибыл Мьютес, Мария предназначалась в жены Якову V Шотландскому и переговоры успешно продвигались еще до того, как Генрих открыл свой список. Он со свойственной ему уверенностью считал, что сможет все поломать. На что может рассчитывать этот жалкий король шотландцев?