Это Паломничество не только могло оказаться на руку его иностранным врагам, оно напомнило Генриху о том, что он еще полностью не освободился от мятежников у себя дома. Графиня Солсбери была дочерью Джорджа, герцога Кларенса, и следовательно, племянницей короля Эдуарда IV. Королевская кровь Плантагенетов играла в ее сыновьях Генри, лорде Монтегью, Реджинальде и Джеффри. Подобным же образом мать Генри Коутнея, маркиза Экстер, была дочерью Эдуарда IV, Екатериной, и таким образом он оказывался двоюродным братом короля. Опасности 1536 года напомнили Генриху, что еще существует Белая Роза, и когда обстановка на международной сцене в 1538 году приобрела зловещий характер, он с тревогой услышал, что в Италии открыто говорят: «Если что-нибудь случится с королем (Англии)…, то леди Мария, дочь короля, сможет выйти замуж за сына маркиза Экстера, и они вместе получат королевство»^[157]. Можно усомниться в том, насколько важна была такая сплетня и представляла ли она серьезную угрозу, но король находился на грани поражения, не имея возможности заключить достойный брачный контракт, а Кромвель всегда был готов отразить потенциальные угрозы своему могуществу. Поэтому в конце лета 1538 года Генрих начал действия против Поулов и Кортнеев, как прежде он выступил против Болейнов. В августе был арестован и заключен в Тауэр Джеффри, младший брат Реджинальда Поула. Здесь он под пыткой признался во всех тайных переговорах, происходивших между его родственниками и друзьями, которым назначенный адвокат мог придать самые зловещие цели: старая идея, что Реджинальд собирается жениться на Марии (которая была теоретически возможна, так как он находился только в чине диакона), туманные намеки насчет искренности послушания Марии и критика религиозной политики короля. Под давлением таких улик были арестованы и обвинены в государственной измене его жена и сын, старший брат Джеффри, лорд Монтегью, и сэр Эдуард Невилл.

Никогда не существовало никакого «заговора Экстера», и нет никаких свидетельств о том, что эти люди отказывались признавать сына Джейн Сеймур законным наследником. Вся эта история пришла из Италии, но неизвестно, какой неведомый англичанин ее впервые сочинил и имел ли он какую-нибудь связь с Кортнеями. Она повлекла за собой неодобрение в самом широком смысле: все то же глубокое невезенье, которое преследовало Генриха и все его дела. Если мысль была преступна, тогда заговорщики были виновны в предательстве, но только в том смысле, как это определил бы современный суд. Тем не менее в ноябре три человека были приговорены и 9 декабря казнены. Маркиза и ее младший сын на некоторое время остались в тюрьме. В определенном смысле они были даже менее виновны, чем Анна Болейн и лорд Рошфор, поскольку не посягали на власть при дворе. Но с другой стороны, отчуждение от политического курса, который избрал для себя король, превращало их в опасную и непредсказуемую силу, пока для Англии существовала серьезная угроза стать жертвой нападения со стороны католического союза. Мог ли Генрих рассчитывать на их военную поддержку, если бы Реджинальд вернулся вместе с императорской армией, что он и пытался сделать? Неудивительно, что 9 января 1539 года Кромвель будто бы сказал Шапуису, что «маркиз собирался узурпировать страну, женив своего сына на принцессе и убив принца…»^[158]. Это было то, во что ему необходимо было поверить. К концу этого месяца международная ситуация стала еще более напряженной. 12 января в Толедо Карл и Франциск подписали договор, в котором каждому предписывалось не заключать никаких дальнейших соглашений с Англией. Создается впечатление, что все попытки Генриха выйти из изоляции в конце концов ушли в песок и что больше не появятся невесты ни из лагеря Габсбургов, ни из лагеря Валуа. По всей Англии были устроены военные смотры для предупреждения возможного нападения, а некоторые оставшиеся консерваторы, вроде графини Солсбери и сэра Николаса Кэрью, были арестованы, допрошены и обвинены в государственной измене. Кэрью был казнен 3 марта, в то время как графиня получила приговор и вернулась в тюрьму. Если кто-нибудь сочтет, что Генрих прибег к неоправданным предосторожностям, то следует учесть, что в феврале кардинал Поул адресовал императору пространную проповедь, в которой от своего имени и от имени папы объявлял английского короля вне закона как бесстыдного тирана и призывал всех христианских монархов повернуть свои мечи против него, как против безбожника.

В начале 1539 года стали более явственно слышны первые признаки бури. Договор в Толедо был наиболее наглядным предупреждением, но явно не единственным. Через два дня после Рождества Реджинальд Поул, преисполненный злобы, которую он выразил всего несколько недель назад, отправился из Рима с инструкциями убедить и Франциска и Карла отозвать своих послов из Англии, а также установить режим эмбарго^[159]. Его неофициальная, но тщательно скрываемая миссия состояла в том, чтобы попытаться организовать широкомасштабное вторжение с помощью одной или двух сторон. В это же время шотландец Дэвид Битон был сделан кардиналом и послан на родину с целью вовлечь Якова V в антианглийский альянс. Крушение матримониальных проектов было, следовательно, наименьшей из забот Генриха. Военный психоз охватил страну. Устраивались военные смотры, принимались срочные меры для укрепления обороны Кале, Гвисна и Бервика. Оборонительные укрепления спешно возводились по всему южному побережью^[160]. Флот был мобилизован, и отправление иностранных судов приостановлено. Считалось, что вражеская армия соберется в Нидерландах, а флот — в Антверпене и Булони. Однако произошло только то, что бы отозван французский посол. Возможно, было также намерение отозвать Шапуиса, но оно так и не было выполнено. Поул был встречен императором довольно прохладно, и ему ясно дали понять, что намерены использовать отсрочку войны с Францией для решения неотложных проблем лютеранства в собственной стране, а не для поисков опасных приключений в Англии в интересах папы. Франциск, казалось, проявил больше сочувствия, но в начале марта он сменил своего посла в Лондоне, а в следующем месяце написал Генриху, отрекаясь от каких-либо враждебных намерений. В мае король все еще проводил смотр своего флота и смотрел на парады собственных войск перед Сент-Джеймсским дворцом, но к тому времени опасность, если она и была, миновала. Парадоксально, но в результате этого кризиса выиграл прежде всего Генрих, который летом 1539 года вел страну по тому пути, который диссидентам 1536–1537 годов казался невозможным.

За этим стояли две главные причины. Во-первых, как бы ни страдали англичане от некоторых особенностей политики своего короля, он все-таки оставался их королем, и они готовы были защищать его от чужеземных врагов. Только духовные лица, подобные Фишеру и Поулу, верили, что подданные Генриха откажутся от своих обязательств по религиозным мотивам, предоставив ему в одиночку обороняться от папы. Во-вторых, Генрих сделал рассчитанный жест примирения по отношению к религиозным консерваторам, издав в мае Акт о шести статьях. Трудно понять этот акт вне контекста международной ситуации, поскольку он отражал все движение политики на протяжении предшествующих пяти лет, включал разнородные элементы и стал фактически мертвой буквой по прошествии еще пяти лет. Акты о лишении гражданских и имущественных прав Поул а, его матери и еще нескольких ссыльных единомышленников были подписаны в дополнение к первому посланию. Король был не еретиком, а просто жертвой коварства папы, и любой англичанин (или англичанка), который не усвоил этот момент, становился предателем. Вполне возможно, что Генрих также отлично понимал, насколько разрушительной становилась деятельность некоторых особо радикальных проповедников, и хотел их сломить^[161]. В связи с Актом о шести статьях можно было предполагать некоторый элемент «трусости», но он не означал никакого основательного или долговременного изменения направления религиозной политики. Тактическая природа этих маневров становится яснее, когда мы оцениваем их с позиций дипломатического контекста. В январе, в момент наивысшей тревоги, Генрих послал Кристофера Монта к герцогу Саксонскому и ландграфу Гессенскому, чтобы провести переговоры об альянсе с лютеранской лигой Шмалькальден. Подобные же предложения были сделаны Дании с перспективой формирования общего фронта против папы, но лютеране не проявили особого энтузиазма^[162]. Они справедливо подозревали, что эти предложения больше связаны с дипломатической изоляцией короля, чем с подлинной готовностью проповедовать Евангелие так, как они это понимали. Они заставляли Генриха подписаться под Аугсбургской религиозной декларацией, но он этим пренебрег. Переговоры продолжались до мая; к этому времени монархи-лютеране сумели найти общий язык с императором, и король выставил их делегацию из Англии с встречными обвинениями. Несколько дней спустя Билль о шести статьях был представлен в палату общин.