Король Генрих VIII провел свое последнее Рождество в Лондоне, будучи очень болен и занимаясь делом о государственной измене Ховардов. Екатерина, вместе с Марией и Елизаветой, накануне Рождества уехала из Вестминстера, чтобы провести праздник в Гринвиче. 16 января король все еще занимался делами, но неделей позже он только периодически приходил в сознание. К этому времени он наконец понял, что умирает, возможно, слишком поздно, чтобы послать за женой или детьми. Итак, Екатерины не было рядом с ним ни во время его последней болезни, ни в момент его смерти. Мы не имеем сведений о том, как она отреагировала на это известие. Никто из комментаторов не говорил об ее горе, даже о каких-то сетованиях, и вполне возможно, что ее преобладающим чувством было облегчение^[224]. Ее роль была не из легких, и хотя, будучи респектабельной вдовой и отличаясь удивительным самообладанием, она никогда не была замешана ни в одном скандале, ей, вероятно, довелось оказаться мишенью опасных нападок, так как она не знала, где подвести черту в выражении своих религиозных воззрений. Все, кто имел дело с королем, ходили по натянутому канату, и поскольку она никогда не чувствовала к нему большой эмоциональной привязанности, ее освобождение от вынужденного исполнения долга можно было бы только приветствовать. Теперь, в свои тридцать пять лет, она получила возможность найти более значимые для себя отношения.

Поскольку она была последней из королев Генриха и в связи со значимостью правления малолетнего наследника, которое должно было начаться после его смерти, Екатерина стала довольно противоречивой фигурой. До возвращения короля из Франции ее считали идеальной супругой. Она продвинула свою собственную семью, насколько это было возможно, и покровительствовала священнослужителям-реформаторам и ученым. Она взяла себе девиз «Быть во всем полезной», и ее роль в заботах о королевских детях практически его подтверждала. Она не была синим чулком и временами проявляла странный антиинтеллектуализм, но по всем признакам неизменно одобряла все, что Генрих делал для образования своего сына. В первый год своего брака она, казалось, имела мало претензий, и один недавний комментатор заметил, что в ее письмах королю в период Булонской кампании нет той нотки дидактики, которая абсолютно очевидна в письмах Екатерины Арагонской, написанных в подобных же обстоятельствах^[225]. Однако в конце 1544 года, кажется, намечается некоторая перемена. Возможно, положение регентши пробудило в Екатерине политического зверя, который до этого мирно дремал. Более того, ее религиозные воззрения явно укрепились. Она предприняла по крайней мере одну попытку заинтересовать Генриха в протестантском альянсе, когда император подписал односторонний договор с Францией. В феврале 1545 года ее секретарь Уолтер Баклер сопровождал королевского парламентария Кристофера Монта в поездке, целью которой было создание союза между Англией, Данией, Гольштейном и Гессеном. Это вовсе не означает, что сама идея принадлежала королеве, потому что подобная схема наметилась еще в 1539 году, но участие секретаря подразумевает ее причастность к этому делу^[226]. Эта миссия сохранялась в полной тайне, но была прекращена через шесть месяцев, когда не обнаружилось никаких результатов. Год 1545 был занят в основном приготовлениями к войне с Францией, которая пыталась совершить широкомасштабное вторжение в течение июля. Эта армада вернулась в Солен без каких-либо серьезных боев, потому что английский оборонительный флот оказался хорошо подготовленным. Не сумев также отвоевать Булонь, Франциск к осени был готов к мирным переговорам, и, может быть, по этой причине поиск нового альянса был прекращен. Именно в течение этого года Екатерина начала также усиливать свою евангелическую деятельность и, возможно, перешла невидимую границу между ортодоксальным реформизмом и протестантизмом. Вторая из ее богословских работ, «Сетования», была написана или в конце 1545 или в начале 1546 года и демонстрирует враждебность к католической церкви, которая еще незаметна в «Молитве и Размышлении». «Сетования» — это наступательное, почти агрессивное произведение новообращенной, и если это отражало тон ее речей весной 1546 года, тогда нетрудно понять, почему короля можно было убедить в том, что она преступила границу.

Кризис 1546 года сильно напугал Екатерину, и восстановив дружеские отношения со своим все более слабевшим и трудным по характеру мужем, она оставила все дальнейшие попытки обратить его в свою веру. Насколько важной была ее роль в распространении и временной победе евангелической партии при дворе и в совете, должно, следовательно, остаться в сфере предположений. Всегда сочувствуя реформам, она совершила личное обращение в период между летом 1544 года и концом 1545 года, но ее особая позиция по отношению к доктринам при жизни Генриха никогда не была достаточно определенной. Как человек, занимающий то положение, позволяющее лучше всего влиять на короля, она играла очень важную роль, но не обязательно была лидером. Насколько в действительности прислушивался к ней Генрих, остается спорным, и порой ее излишний энтузиазм почти портил все дело. Мотивы короля, покровительствующего евангелической партии и время от времени уничтожающего ее оппонентов, возможно, были весьма далеки от сочувствия их религиозной программе. Хертфорд, Крэнмер, Лисл и Денни были людьми, которым он доверял в последние месяцы своей жизни, и именно им он поручил в конце концов решение проблемы престолонаследия. Его вдове никакой роли не отводилось, и она, по-видимому, рассматривалась просто как полезный участник выигравшей команды. Старый король мог быть непостоянным и даже легковерным, но его нельзя было заставить служить чьим-нибудь целям, даже целям женщины, которая готова была окружать такой заботой его дряхлеющее тело.

Генрих умер 28 января 1547 года и был похоронен в часовне Святого Георгия в Виндзоре 16 февраля. К этому времени Эдвард Сеймур, граф Хертфорд, был сделан лордом-протектором государства, хранителем особы короля и герцогом Сомерсетом^[227]. Сомерсеты были сильными союзниками в регентском совете, который утвердил Генрих для контроля за правительством, и в течение первых недель начало определяться направление внешней политики, вызвавшее возобновление войны против шотландцев и радикальные перемены в деятельности церкви. Во всем этом, однако, Екатерина не должна была участвовать, из чего следовало, что ее значение больше покоилось на мнении о ней Генриха, чем на реальных политических талантах, которыми она могла обладать. Хотя она была теперь вдовствующей королевой и необычайно богатой женщиной, ее влекло скорее к жизни домашней, чем общественной. В то же время у нее, кажется не развилась жажда власти, и вместо этого она начала искать личного удовлетворения, которого явно не хватало в ее трех брачных союзах. В первые недели Томас Сеймур, ныне лорд Сеймур Садли и главный адмирал, возобновил свое ухаживание, которое он вынужден был прекратить в 1543 году. Екатерина ответила так, как она была склонна ответить. Холодное самообладание и скрытность, которыми были отмечены восемнадцать лет ее целомудренной семейной жизни, были забыты, так как она предалась знойной страсти. Сеймур вполне мог бы преуспеть и сам, но по реакции близких друзей Екатерины ясно, что они все это одобряли и делали все, что в их силах, чтобы этому способствовать^[228]. Они стали любовниками скорее всего в начале мая и тайно поженились примерно в июне. Сомерсет резко противился тому, что он считал для брата залогом возвышения, но Эдуарда, который любил и свою приемную мать и своего дядюшку, уговорили благословить этот брак 25 июня, через некоторое время после того, как он состоялся. Это не понравилось ни герцогу Сомерсету, ни его жене, но это сделало невозможным какое-либо преследование нарушителей.