Как только я известил его о моем прибытии, он распорядился препроводить меня к нему на аудиенцию с обычными церемониями. Я не говорил ему здесь ни о чем, кроме той радости, какую получил Его Величество от его счастливого восстановления на троне; но, наконец, после того, как я справился с этой обязанностью, я испросил у него личной аудиенции. Он мне ее предоставил с меньшим трудом, чем он сделал бы это, если бы знал, что испросил я ее у него от имени Кардинала. Он его не любил, что мне легко было осознать при первом же слове, какое я произнес по его поводу, так как он мне ответил — единственное, что помешало ему закрыть мне рот, так это то, что Кардинал был первым Министром Принца, к кому он питал большое уважение, и к кому он сохранит его вплоть до последнего вздоха; но помимо всего этого, он не обращал на него большего внимания, чем на мельчайшего из всех людей; это была душа слабая, коварная и скрытная; эта слабость раскрылась перед ним, когда Кардинал позволил себя перепугать угрозами Кромвеля, в том роде, что тот изгнал его из Франции, где он искал прибежища после поражения в битве при Уорсестере; однако он не менее убежден в его скрытности и коварстве, чем в его слабости, поскольку в то же самое время, как он делал ему предложения отдать в жены одну из своих племянниц на выданье и восстановить его на троне, он делал совершенно подобные и Кромвелю, он у него просил для нее его старшего сына с заверениями употребить все силы Франции, лишь бы нацепить тому корону на голову.

Я ему заметил, что питаю слишком большое почтение к Его Величеству, чтобы осмелиться ему [172] сказать, что он ошибается; но, может быть, это и не было менее похожим на правду; к тому же было довольно трудно понять, как человек, с кем не могло случиться большего счастья, как войти в альянс с ним, захотел бы сделать себя недостойным этого столь ужасной неверностью; но когда бы даже все было так, мне казалось, что Короли никогда не должны проявлять досады против кого бы то ни было, когда их интересы этому противоречат; Его Преосвященство сказал мне, что он предложил ему свою племянницу с двенадцатью миллионами приданого; по правде говоря, она не была ему ровней, дабы получить такую честь без чрезвычайной признательности, но, наконец, она, конечно же, стоила Анны Болейн, на ком Генрих VIII, правивший некогда теми же народами, как и он, все-таки женился; однако, когда бы у меня вовсе не было такого примера для цитаты, ни тысячи других, какие я хотел бы обойти молчанием, потому как он их знает не менее хорошо, чем я, мне казалось, что двенадцать миллионов и одна из самых прелестных девиц на свете, какой была эта, совсем не такие вещи, какие презирают; речь не шла более о жене Коннетабля де Колонна, чья красота ни в коей мере не была столь трогательна, как прелесть Ортанс, ни ее душа более податлива, как у нее, но о персоне совершенно очаровательной, да на нее просто взглянуть нельзя, чтобы не влюбиться; кроме того, по репутации той в свете знали, что она не принесет мужу совершенно нетронутого сердца, что вполне могло бы извинить его затруднения по этой статье, если бы о ней я говорил в, настоящий момент; но что до Ортанс, кто не знала еще ни слова любовник, ни козней Двора, и кто была, одним словом, ангелом в человеческом обличье, можно смело сказать, если он откажется от нее, да еще со столькими богатствами, значит, он просто не желает сделаться счастливым. Я преувеличивал в то же время ее привлекательные качества одно за другим, и особенно ее красоту, зная, что этот Монарх обладал влюбчивым характером, а следовательно, он [173] настолько же будет тронут этим, как и всем остальным. Он внимательно меня выслушал, и это мне здорово понравилось, я тешил себя надеждой, что надрываю ему сердце моим рассказом, который, откровенно говоря, не настолько уж был преувеличением, насколько правдой, главное, по поводу красоты Демуазель; но он мне холодно ответил, что все мною сказанное было бы восхитительно в отношении любой другой, но не племянницы Кардинала, да у него бы просто руки чесались от нетерпения овладеть столь привлекательной особой, какой была она, судя по моему рассказу, так что он не просил бы ничего большего, как увидеть ее, дабы убедиться, соответствует ли оригиналу нарисованный мною портрет или же нет. Но что до нее, он так боялся, как бы она не походила на своего дядюшку, что он никогда не проявит к ней никакого любопытства. Я спросил его со смехом, дабы его разговорить, так же ли он безразличен к двенадцати миллионам, как и к Демуазель. Я даже сказал ему, дабы совершенно его искусить, что это было всего лишь первое предложение Кардинала, и если он хоть раз войдет в эти материи вместе с ним, может быть, тот даст ему еще три или четыре сверху. Он мне ответил, что ничуть не сомневался в этом; но так как дурно приобретенное добро, смешанное с тем, что нажито справедливо, никогда не принесет ничего, кроме проклятья, он не желал подвергаться риску потерять свою Корону, обогатившись за счет того, что наворовал дядюшка.

Ответ вроде этого дал мне ясно понять, насколько бессмысленным будет мое желание искушать его и дальше; видимо, он был слишком задет Кардиналом за живое, чтобы когда-либо прислушаться к любому его предложению. Я отнес это за счет того, что натворил здесь Бордо, когда тот был уже совсем близок к восстановлению на престоле, и, не в силах больше излечить его сознание по этому поводу, хотя я, как мог, и присматривался к нему, я вернулся оттуда во Францию несколькими днями позже, [174] поскольку дальнейшее пребывание в этой стране ни к чему бы мне более не послужило.

Я был обязан Королю Англии тем, что он мне сказал, когда я было захотел распрощаться с ним, что Кардинал совсем недурно сделал, выбрав меня для выдвижения такого предложения; этот Министр весьма ловко угадал, что он испытывал большое уважение ко мне, и знаком его действительного расположения будет то, что если я пожелаю обосноваться при его Дворе, он мне сделает столько добра, что я не почувствую никакого сожаления ко всему, оставленному мною во Франции. Я поблагодарил его наиболее выразительно, как мне только было возможно, за проявленную им ко мне милость, тем не менее, умоляя его меня извинить, если я не приму его предложений; я сказал ему, что привязан к моему Королю нерасторжимыми узами, и мне не позволено их порвать. Он счел, будто бы я говорил о моей должности и о клятве, какую я принес, когда на нее поступал; итак, он вызвался сам просить моей отставки у Его Величества и позволения взять меня на свою службу; но я ему сказал в ответ, что те узы, о каких я ему говорил, были моей сильной склонностью, какую я питал к моему Королю, и какую я сохраню до самой смерти. Он не смог меня за это ни порицать, ни настаивать и дальше на своих соблазнительных предложениях, я вновь уселся в почтовый экипаж и отправился обратно, во Францию.

Кардинал ожидал меня с великим нетерпением, так как если у него и оставалась еще какая-то надежда возвести свою племянницу на трон, это зависело теперь только от того, что мне удалось предпринять подле этого Принца; но у него не было никаких оснований быть довольным. Я ему сказал, что там ничего нельзя было сделать для него, и все его миллионы не смогли искусить Его Величество Британское. Он спросил меня о причине, и не объяснился ли тот со мной по этому поводу. Я счел, что не должен говорить ему точно всего выясненного мной, да это бы ни к чему ему и не послужило; итак, я просто дал [175] ему почувствовать, или же я сильно ошибаюсь, или же у того осталась досада на все, сделанное там Бордо, как если бы он действовал по его приказу; я добавил к этому, что тот воспользовался тем предлогом отказать мне, будто бы он считал в своих интересах жениться исключительно по предложению своего Парламента.

Я не мог бы больше смягчить все дело, как мне казалось, а также и лучше исполнить мой долг, поскольку, сообщив ему, как я и сделал, что тот приписывал его влиянию поведение Посла, и воспользовавшись словом предлог для облегчения его извинения, я дал ему возможность понять всю правду; но какую бы заботу я ни прилагал для предохранения его сознания от проникновения туда жажды мести, это не помешало ему в самом скором времени изо всех его сил ополчиться против него. Он не только постарался заново разжечь гражданскую войну в его стране, но еще и восстановить против него иностранцев. Он послал специального человека в Соединенные Провинции, дабы внушить им, что этот Принц имел намерение разорить их коммерцию, и они не могли бы лучше избежать этого, как не дав ему времени оглядеться. Король Англии получил об этом сообщение и послал во Францию узнать у Короля, не по его ли приказу все это делалось. Он хотел принять точные меры в столь важных обстоятельствах, дабы ничего не сделать наспех, и в чем он мог бы раскаяться. Ему было совсем нетрудно отомстить за себя, разумеется, если у него имелся к этому резон; Испанцы, отдав их Инфанту Его Величеству, не полностью отделались от зависти, какую они всегда питали к нашей Нации; величие, к какому она вознеслась с некоторого времени, возбуждало в них ее еще больше; в том роде, что они не забывали насвистывать втихомолку на ухо Карлу, якобы теперь, как никогда, настало время отомстить за все дурное обращение, какое он претерпел от Его Величества, когда он пребывал при его Дворе. Они хотели говорить именно о нем, а не о Кардинале, хотя прекрасно знали, что он ни с какой стороны не был в этом [176] замешан, и, наоборот, он проявлял лишь дружеские симпатии к Королю Англии во всем, что от него зависело. Они очень хотели, говорю я, свалить на Его Величество все то, что должны были бы приписать Кардиналу, дабы породить ненависть к нему в его сознании. Однако все их труды по этому поводу оказались напрасными, Его Величество Британское после скитаний от Двора к Двору, чем он занимался на протяжении целых двадцати лет, не думал больше ни о чем ином, как провести свою жизнь в покое. Именно ради этого он и отправил человека к Королю, прекрасно зная, когда бы даже это было правдой, чего на самом деле не было, и все происходило бы в Голландии по его приказу, он тут же от этого отречется. Король Англии рассчитывал, так как и на самом деле это было правдой, что ничто не могло отозваться столь скверно в свете, как желание притеснять такого Короля, кто после постоянных преследований не имел еще времени как следует осмотреться с тех пор, как вышел из этого положения, и он ни о чем не забудет, лишь бы предоставить ему подлинное удовлетворение.