Король, в согласии с Кольбером и со своим собственным благоразумием, продолжал обращаться с доброй миной к Фуке; в том роде, что хотя он и не давал ему должности Первого Министра, как бы тот ни желал ее получить, тот не переставал утешаться надеждой, что все равно будет абсолютным правителем и на своей, теперь, когда Кардинала и Сервиена не было больше. Его Величество, однако, распустил слухи, якобы он пожелал поехать осмотреть берега Бретани, дабы распорядиться там постройкой порта, где бы наши корабли могли быть в безопасности. Каждый уверился в том, что это было правдой, потому как действительно такой план был подан Королю; но это было всего лишь предлогом для приобретения возможности приблизиться к Бель-Илю, причем так, что Суперинтенданту нечего было бы остерегаться. Опасались, если у него возникнет хоть какое-нибудь подозрение, как бы он не бросился в объятия Англичан, а те и не требовали ничего лучшего, лишь бы порвать с Его Величеством. Город Дюнкерк, какой они еще сохранили, и откуда они намеревались причинять нам зло, если [208] когда-либо вступят в войну с ним, делал их гордыми до такой степени, что они без малейшего затруднения наносили оскорбления всякому Французу, въезжавшему в их страну или же покидавшему ее. Правда, это исходило только от населения, что еще более нахально у них, чем повсюду в других местах; но так как оно пользовалось также и большим влиянием, чем в любом другом месте, это соображение обязывало Его Величество держаться настороже.

Он действовал предусмотрительно, совершая все это, тем более, что Суперинтендант, признав среди расточавшихся ему ласк, что его распрекрасно могли и арестовать, отправил кого-то в эту страну с просьбой о помощи Его Величества Британского в случае, когда он окажется в стесненном положении. Такой шаг с его стороны был чем-то почти немыслимым; поскольку сказать, что мелкое частное лицо, вроде него, да еще вскормленное в Магистратуре, дошло до такой дерзости, — это казалось простой выдумкой для обмана публики. Однако все это было чистой правдой, и вот как повлиял на него воздух Двора; в том роде, что с тех пор, как он там объявился, он стал почти неузнаваем. А еще его крайне испортило то, что имея деньги в своем распоряжении, он вознамерился с ними поступать, как Кардинал, кто никогда и никому не отдавал отчета; он уверился, так сказать, будто бы уже сделался Государем. Итак, он сам испортил себе мозги тщеславными устремлениями, надеясь, что все его пансионеры будут способствовать всей их властью еще большему процветанию его фортуны, потому как на них же первых это и отразится; кроме того, что он имел большие связи с Месье Принцем, он сблизился с еще одним человеком, о каком я уже говорил несколько раз, а именно с Маркизом де Креки. Он имел желание купить ему какую-нибудь великую Должность в армии, после того, как целиком уверился в нем посредством свадьбы с Мадемуазель дю Плесси-Бельевр, чья мать полностью разделяла его интересы; но, поразмыслив над тем, какая бы эта ни была [209] должность, она не даст ему положения главнокомандующего, а, следовательно, ни к чему ему и не послужит, он изменил мнение и нашел кстати выторговать для него должность Генерала Галер. Так как это был бравый человек и способный так же хорошо командовать на море, как и на суше, он претендовал обеспечить ему таким образом командование Морскими Армиями Его Величества; а так как невозможно было атаковать Бель-Иль без флота, учитывая договоренность между ними, это место нескоро будет взято.

Я убежден, что он предавался этим размышлениям в совершенном одиночестве, и Маркиз де Креки, конечно же, его друг и, конечно же, обязанный ему всем этим, не был человеком, подверженным подобным видениям. Я убежден также, что он слишком любил своего Короля и свой долг и не допускал и мысли изменить ни одному, ни другому. Как бы там ни было, когда вояж в Бретань был вот так решен, мы выехали из Фонтенбло, где тогда находился Двор, в конце Августа-месяца, дабы явиться в Нант, куда мы и прибыли первого Сентября. Месье Фуке последовал за Королем; иначе и быть не могло, поскольку вояж был предпринят исключительно ради него. Его Величество задержался там на четыре дня, ничем не раскрывая своего замысла, потому как некоторые войска, шедшие со стороны Бель-Иля, еще не прибыли, а он хотел их иметь вблизи этого города, прежде чем осуществить свой удар. Те, кто были в курсе их марша, не знали, как об этом и рассудить, и приняли бы, может быть, все это за совсем иное, если бы Король был более в летах и более опытен в делах. В самом деле, они тотчас же себе вообразили, так как они не знали о преступлении Суперинтенданта, что Его Величество пожелал предпринять какое-нибудь вторжение на Остров де Ре, поскольку невозможно было поверить во что-либо другое, если только это не касалось Англии.

Фуке имел доверенного человека, состоявшего у него на службе в Бель-Иле, кто поклялся ему в [210] верности вопреки всему и против всех. Он первый вообразил себе, что столько войск в стране, где не видно никаких судов для транспортировки их за море, разумеется, могли бы касаться его скорее, чем кого-либо другого. Итак, как ни в чем не бывало, он послал гонца к Месье Фуке предупредить его поостеречься в столь деликатных обстоятельствах. Предупреждение было бы весьма кстати, если бы ему позволили добраться до него; но так как при таком положении дел было бы невозможно, чтобы не остерегались всех, выходивших из его места, гонец был остановлен прежде, чем удалился на два лье оттуда. Те, кто его остановили, спросили, куда он шел и откуда явился. Глупец был бы поставлен в тупик этим вопросом, но так как далеко нельзя было сказать, что этот человек был одним из таковых, он ответил, что явился из Бель-Иля, и, узнав о столь близком пребывании Двора, он шел туда просить Роту, освободившуюся в его Батальоне; итак, когда он изложил все обстоятельства дела, не отступив от них ни на йоту, тем, кто его остановил, не оставалось ничего другого, как его обыскать, дабы уличить его во лжи. Они не преминули сделать это и даже весьма тщательно; итак, только в каблуке они обнаружили, обшарив его со всех сторон, очень краткую записку от Коменданта. Она предназначалась Месье Фуке и не содержала ничего, если бы тот не просил его в ней полностью довериться тому, что скажет ему этот человек от его имени. Он был очень поражен, когда они раскрыли этот его тайник; сначала его спросили, что же он должен был сказать Месье Фуке от имени Коменданта; но так как у него голова пошла кругом, или же он уверился, будто имел дело с тупицами, он ответил, что здесь шла речь о его мольбе к Суперинтенданту посодействовать ему в получении Роты, о какой он шел просить; да ему и должны были ее отдать, поскольку со времени его поступления в гарнизон он всегда служил там бесконечно примерно. Ему заметили, что записку, вроде той, о какой он здесь говорил, не прячут в каблуке [212] сапога, а с гордостью несут в руках; к тому же, неужели он никогда не слышал, если даже дело не касалось его, что всегда дают верительные грамоты по этому поводу к персоне. Он не знал, что ответить, совершенно сконфузившись, тогда ему пригрозили применить к нему пытку, если он не сознается во всем по доброй воле. Он все равно не пожелал ничего говорить, так что допрашивавшие его особы не выдержали характера, необходимого для приведения их угроз в исполнение; они сообщили обо всем Двору, дабы он дал им письменные инструкции. Они получили приказ отправить его в Париж под доброй и надежной охраной. Его поместили по прибытии в тюрьму большого Шатле, и когда Королевский Судья по уголовным делам пришел его допросить, он упорствовал в своем нежелании говорить. К нему применили пытки, полагая, что страдания сломят его упорство и принудят его прервать молчание; но так как этот преступник прекрасно знал, что умрет, если сделается столь безумным и заговорит, он выдержал все с восхитительным спокойствием, и ничто не смогло вытянуть из него ни единого слова. Он было уверился, что на этом его и оставят; однако ему не удалось дешево от них отделаться, так как ему пришлось претерпеть столько истязаний, что он и скончался посреди мучений.