Старшая повариха с уважением посмотрела на нее:
— Ну, если так, слава богу!
Весь корпус уже знал, кого положили в сорок четвертую. Во всех палатах сестру спрашивали, какая у Ленина болезнь, не опасная ли, долго ли будет здесь и нельзя ли хоть краешком глаза увидать его.
Она отвечала неторопливо, обстоятельно, понимая, как это нужно знать людям: опасного у Ленина ничего нет, вынимали застарелую пулю, и находиться здесь он будет недолго. Увидать его хотя бы краешком глаза, наверное, не придется, потому что доктора прописали ему полный покой. И все соглашались с нею, что это верно — беспокоить Ленина не надо.
Ближе к вечеру она зашла в сорок четвертую с градусником.
— Давно этим не занимался! — вздохнул Ленин. — Между прочим, никак не могу запомнить, на каком боку нужно лежать?
Когда градусник был снят, он сказал, плутовато щурясь:
— Больным, разумеется, не положено сообщать, какая у них температура, но, принимая во внимание мое хорошее самочувствие, нельзя ли полюбопытствовать?
— Тридцать шесть и семь!
— Спасибо, сестрица! Значит, есть надежда, что отпустят. А то ведь они знаете какие? Две-три десятых градуса — и сразу: «Э-э-э, придется вам еще полежать!» Вы уж, пожалуйста, поддержите меня в случае чего!
— Обязательно поддержу! — она хотела сказать «Владимир Ильич», но как-то не смогла.
Вскоре пришел доктор Розанов. В руках у него был объемистый пакет.
— Как наш больной? Температура? Ну, это совсем хорошо! Ни на что не жаловался? Пойдемте-ка, взглянем на него.
Он развернул пакет. В нем лежали книги.
— Только что вторично беседовал по телефону с вашей супругой и сестрой, Владимир Ильич! — сказал Розанов, входя в палату. — Передают приветы. Товарищ Семашко уже все им разъяснил. Они хотели обязательно вас навестить, но я взял на себя смелость и отсоветовал. «Скоро увидитесь», — говорю…
— Премного вам благодарен, — оживился Ленин, — очень хорошо сделали. А то и в самом деле можно подумать, что я больной… И беспокойство им! А это что такое у вас? Литература какая-то?
— Поскольку чтение вам не возбраняется, прихватил тут кое-что… Не знаю, придется ли вам по вкусу?
Ленин нетерпеливо взял книги:
— Конан-Дойль! Давненько не читывал, давненько! «Солнце России» за десятый год! «Синий журнал»… гм, гм, тоже увлекательное чтиво! Где это вы раскопали?
— Да это, видите ли, залежалось у меня в книжном шкафу, — чуть смутясь, ответил Розанов. — Скажу по правде, Владимир Ильич, за новинками не слежу! Тут уж, как говорится, не до жиру… Успеть бы со своей специальной литературой ознакомиться!
— Понимаю вас! И у меня, можно сказать, такое же положение.
— Звонил герр профессор, требовал подробного отчета о вашем состоянии… Уже трудится в комиссии. Даже обедать не поехал в гостиницу, вот как!
— Ну, это напрасно. Обедать надо было его отпустить. Где же он питался?
— В наркомздравской столовой. И представьте себе, понравилось!
— Я очень рад, что не затянули с комиссией. Надо только наших-то всех вытащить, а то ведь кое-кто сумеет и попрятаться… А вам надо бы поменьше заниматься моей персоной!
— Это уж, Владимир Ильич, позвольте нам самим знать. Так каково же все-таки поведение больного, Екатерина Алексеевна? Вы мне так и не доложили.
— Отличное! — улыбнулась сестра. — Владимир Ильич (вот сказала наконец, и так легко и свободно), Владимир Ильич образцовый больной…
Стемнело. Матовое стекло сорок четвертой высветилось изнутри зеленым. Пришел Розанов.
— Как?
— Зажег лампу. Читает… А я стараюсь не мешать!
— Посмотрим!
Высоко подняв подушку, устроив на коленях плотный комплект «Солнца России», Ленин писал что-то огрызком карандаша. Увидя вошедших, он кашлянул и зажал огрызок в руке.
— Ага, попались, Владимир Ильич! Так-то вы читаете? Интересно, откуда у вас бумага и карандаш? Или вам оказано снисхождение? — Розанов посмотрел на сестру.
— Что вы, что вы! — заторопился Ленин. — Не возводите напраслины на человека! Меня в строгости держат, куда там! Каюсь, сам виноват! Обнаружил чистый листок в вашем Конан-Дойле. А карандашик… ну тут что греха таить — пронес! Знаете, старый конспиратор! — Он по-озорному взглянул на Розанова. — А у вас, доктор, вид хотя и усталый, но, я бы сказал, вдохновенный!
— Делал операцию, Владимир Ильич. Трудную. На печени! Абсцесс!
— И как? — Ленин сел в кровати.
— Хорошо. Удачно. Большая радость… А теперь о вашем питании. Уже давно пора. Звонила Надежда Константиновна, беспокоится, кормим ли мы вас! Я ей сказал, что в настоящий момент вы приступаете к трапезе. Екатерина Алексеевна, сообщите на кухню.
Минуты через две открылась дверь, вошла старшая повариха, застенчиво произнесла «здрасьте» и поставила на тумбочку поднос.
— Заманчиво выглядит! — сказал Ленин, внимательно посмотрев на сервировку. — Но это, ручаюсь, не по больничному меню! И посуда не больничная! И не уверяйте меня! Все равно не поверю!
Повариха встревоженно посмотрела на доктора.
— А я вас и не уверяю, Владимир Ильич. Это моя жена готовила. Могу я вас угостить своим домашним ужином?
— Ох, доктор, доктор, наказать бы вас надо. Я нахожусь в больнице и должен получать то же, что и все больные… Вот какой вы человек! Думаете, я позабыл ваш нагревательный прибор?
Случай, о котором вспомнил сейчас Ленин, был совершенно незначительным, но Владимир Ильич и тогда, и теперь думал об этом иначе. После того как он оправился после покушения, врачи-хирурги назначили ему обязательное и систематическое прогревание левого плеча и руки. В восемнадцатом году такую процедуру оказалось устроить нелегко, а ездить в лечебницу накладно в смысле времени. При содействии Розанова раздобыли электропечку и наладили прогревание на дому. И вдруг, уже в конце лечения, Ленин узнал, что сам подписывал декрет Совнаркома, запрещающий пользование электроприборами всех типов. Это вызвало у него крайнюю досаду. Окружающие доказывали, что он здесь ни при чем, что это врачебное назначение. «Да, но декрет-то я подписывал, и я же его нарушил», — не мог успокоиться председатель Совнаркома…
— Спишем эту историю в архив за давностью времени! — отшутился Розанов. — А сейчас я бы вам порекомендовал не переутомлять себя чтением на ночь глядя. А уж писанину совсем оставить!..
Около двенадцати Розанов снова заглянул в дежурку.
— Спит уже два часа!.. — почти неслышно сказала сестра, точно голос ее мог помешать спящему.
— Прекрасно! А вы как? Устали зверски?
— Нет! Ничуть не устала! Вот честное слово, правда! — добавила она, столкнувшись с недоверчивым взглядом Розанова.
Они на цыпочках прошли по коридору, остановились у сорок четвертой. Медленно, осторожно Розанов приоткрыл дверь. Темно. Слышно ровное, глубокое дыхание.
— Спит! — прошептал Розанов. — Замечательно!
Матовое стекло стало утренним, светлым, на нем шевелились расплывчатые солнечные пятна. Сестра подошла, послушала: проснулся как будто…
Она легко потянула двери и несколько секунд стояла с зажмуренными глазами. Нестерпимо яркие полосы света лежали на подоконнике, сиял голубой квадрат неба в распахнутом настежь окне.
— Доброе утро! — услышала она. — А я тут опять нахозяйничал. Взял да и открыл окошко. Проснулся рано, но выспался прекрасно. Вы посмотрите, весна-то! Теплынь какая!.. Вдруг! За одну ночь! Нет, вы посмотрите только!
Екатерина Алексеевна не была равнодушна к природе, весне, но, работая в больнице, не очень замечаешь даже лучшие дни. И сейчас она, пожалуй, впервые видела из больничного окна чудо раскрывшейся весны.
Ночью прошел хороший, «золотой» дождь, зеленые сердечки на старых тополях, стоявших, точно сторожа, по углам корпуса, еще не отряхнули прозрачных капель. Площадка перед окнами показалась незнакомой.
Она густо поросла молодой, неправдоподобно зеленой травой — такую траву рисуют дети цветными карандашами. Только местами выпирали из нее коричневые бугры, похожие на медвежьи шкуры, выставленные для просушки.
Человек шесть-семь выздоравливающих, подвернув халаты, сгребали к костру слежавшиеся прошлогодние листья, сушняк, щепки. Костер не горел, а курился, точно маленький вулкан, и дым от него пахнул прогретой солнцем лесной смолой, деревенскою баней и почему-то сухим грибом.
— Каково, а? — глаза у Ленина были широко раскрыты, и сестра заметила в них золотистые искорки. — Небо, солнце, трава, костер — все точно по заказу! Знаете, — улыбнулся он, и глаза его сразу прищурились, — есть люди, которые в таких случаях обязательно говорят: «А вот нарисуй художник такую картину — и не поверят!»
Екатерине Алексеевне жаль было прерывать его, но в руке у нее был приготовлен градусник. Она села неподалеку, выжидая минуты, положенные на измерение температуры. Она смотрела на человека, который находился в шаге от нее: Ленин! Это Ленин! Владимир Ильич!
— Как там у меня, сестрица?
Она вздрогнула, потянулась за градусником.
— Тридцать пять и восемь!
— Тридцать пять и восемь? — повторил он обеспокоенно. — Это как считается у вас? Не ухватят меня за фалды?
— Для утра температура достаточно нормальная. Так, небольшой упадок сил…
— Ну, вы опять меня утешили! — Ленин посмотрел на нее, приподнялся на локтях. — Слушайте, я что-то не понимаю! Вчерашнюю ночь вы дежурили?
— Д-да! — растерянно ответила она.
— Я у вас со вчерашнего дня, а вы уже отдежурили ночь, так? И сегодняшнюю ночь тоже. И продолжаете дежурить. Как это получается? Когда же вы спите? — он нахмурился. — Выглядите вы очень плохо, прямо скажу. Вам отдохнуть надо. Обязательно!
— Владимир Ильич, — начала она, еще не зная, что скажет дальше, но тут явилось спасение. Послышался знакомый голос доктора Розанова. Он вошел в палату вместе с почтенным, выбритым до глянца господином — именно так хотелось его называть. Екатерина Алексеевна поняла, что это профессор Борхард. На его длинном, невыразимой белизны халате она заметила бурое пятнышко возле кармана. «Такой халат и носить страшно», — подумала она.