— То нехорошо, — сказал Разумовский. — Не божественно. Читай третью.

Произнося вслух чеканные, лаконичные, мужественные строки переложенного Ломоносовым псалма, Сумароков с завистью почуял их огромную поэтическую силу, но поспешил прогнать свое впечатление:

Он кончил читать. Разумовский сидел, задумавшись.

— То правда, — сказал наконец он. — Скрывают в сердце злобу… Не спрашиваю, кто писал, и гадать не стану. Да и никто не будет. Кому ваши споры нужны? А псалмы важные. Дай сюда.

Медленно, часто макая перо в чернильницу, думая над буквами, он вывел на рукописи: «Печатать. Граф Алексей Разумовский».

Книжка со стихами трех поэтов вышла в свет, но внимания к себе не привлекла. Во всяком случае, Сумароков разговоров о ней не слышал. Думать об этом было некогда: императрица и двор готовились летом 1744 года путешествовать на Украину, лейб-компания их сопровождала.

Елизавета Петровна отправилась в Киев, чтобы помолиться печерским угодникам. Это была официальная цель поездки, но истинная причина заключалась в том, что Алексей Разумовский страстно желал побывать на родине. Елизавета приняла и обласкала всю деревенскую родню, и мать Разумовского увидела в государыне покорную невестку.

Сумароков участвовал в этом высочайшем путешествии. Императорский поезд был огромен. Для него собрали двадцать три тысячи лошадей.

С первых же дней пути к Сумарокову начали поступать рапорты о бесчинствах лейб-компанцев. В Орле пьяный гренадер Жуков кричал «слово и дело» на вице-сержанта Гура Куломзина, протрезвившись, отговорился беспамятством и был штрафован палками. — В Дмитровке капрал Волков отнял у мужика лошадь. В Глухове капрал Зотов бил и таскал за волосы начальника гарнизона, а гренадер Бизеев утащил в кабаке казачий жупан и кушак… Из каждого города и местечка, где останавливались гренадеры, текли слезные на них жалобы.

Торжественный въезд императрицы в Киев состоялся 29 августа. Унтер-офицеры с трудом набрали сорок державшихся на ногах гренадер, для того чтобы, обряженные в кавалергардские уборы, они следовали верхом за каретой государыни.

Исполнив эту службу, лейб-компанцы сочли себя свободными и принялись пить, да так, что пришлось их выгнать с частных квартир и запереть в каменной казарме.

На обратном пути в Нежине произошла драка, стоившая прапорщику Гринштейну дальнейшей его карьеры.

Поздним вечером зять Разумовского, бунчуковый товарищ Влас Климович с женой возвращался в коляске от тещи. Навстречу ему ехал Гринштейн. Лошади столкнулись, — адъютант лейб-компании сворачивать не привык, а зять царицына мужа в своем городе также считал себя фигурой не последней.

Гринштейн выпрыгнул на дорогу и закричал:

— Что за канальи ездят, генералитету чести не отдают?

Гренадеры стащили с коня слугу Климовича и бросили к ногам Гринштейна.

— Ты кого везешь?

— Графа Разумовского сестрицу с мужем, — ответил слуга. Он поспешил назвать имя графа, надеясь усмирить ночного буяна.

— А-а, Разумовского?! — закричал в ярости Гринштейн. — Я Алексея Григорьевича услугою лучше, и он через меня имеет счастье, а теперь за ним и нам добра нет! Его государыня жалует, а мы погибаем…

Он перешагнул через слугу, подбежал к коляске Климовича и сильным ударом свалил кучера наземь.

— Бейте их, гренадеры!

Климович понял, что дело завязывается нешуточное, и оставил свой экипаж. Но прежде, чем он успел сказать слово, Гринштейн ударил его раз, другой, схватил палку и принялся обрабатывать свойственника фаворита, отпустив его только по просьбе жены. Однако, едва Климович велел кучеру ехать обратно к Разумихе, как все пошло сначала — лейб-компанцы выволокли зятя из коляски и нещадно избили.

— Ваш бог Разумовский через меня воскрес, а мы теперь страждем! — кричал Гринштейн.

Тем временем дали знать старухе Разумовской, она прибежала на побоище уговаривать драчунов — и едва унесла ноги…

Утром Гринштейн припомнил, что спьяна хватил через край. Он поехал к Разумихе и потребовал от нее письменную справку о том, что Климович его, Гринштейна, бранил и хотел бить тростью.

У себя в доме Разумиха не испугалась петербургского начальника и сказала, что никакой бумаги не даст.

— Вы забойство начали делать, так справку о чем ищете?!

Гринштейн не смутился отказом.

— Меня государыня жалует, — ответил он. — Я не то что зятю вашему, а и сыну не уступлю.

Собрал лейб-компанцев и покатил в Петербург.

На допросах по нежинскому происшествию Гринштейн валил всю вину на Климовича. Лейб-компанцы Журавлев, Съедин, Замятин согласно подтверждали его показания.

Что было делать? Императрица миловала своих гренадер-поручиков, освободивших для нее престол. Если назначить пытку, произойдет немалое кровопролитие, истину же сыскать надежды нет — все запираются. Надо бы тогда и зятя Климовича кровью попугать, да где там, не притронешься! Потому решили розыск оставить и о том донести императрице.

Она приняла доклад, но так как Разумовский не захотел держать дальше Гринштейна адъютантом — он себя открытым врагом обнаружил, — то его из лейб-компании выключили и назначили на службу в город Устюг.

Сумароков возвратился в Петербург потрясенный всем виденным. Российская императрица во главе огромного двора едет за тысячу верст навещать родных своего фаворита. Ее сопровождают очумевшие от пьянства разбойники, которым вверила она охрану престола…

Киево-печерский архимандрит прислал лейб-компанцам две сотни книг из своей библиотеки, желая с пользой занять их время, свободное от службы. Какое там чтение! Из трех гренадер двое были совсем неграмотными и вместо подписи рисовали косой и жирный крест. Они предпочитали ловить гусей по дворам киевских обывателей и приставать к прачкам на Днепре, поручики российской армии, с медалями «За ревность и верность» на груди… Постыдное и жалкое зрелище!

Осенью 1745 года принц Гессен-Гомбургский уехал в Германию, и Разумовский принял главную команду над лейб-компанцами, назначенный их капитан-поручиком.

Теперь Сумарокову приходилось не только докладывать графу о происшествиях в дворцовом карауле, но и следить за выполнением приказов, иногда распоряжаясь от имени Разумовского. Он жил в доме купца Дебиссона на Луговой Миллионной улице, недалеко от Зимнего дворца, в квартире, предоставленной лейб-компании главной полицмейстерской канцелярией. Унтер-офицеры должны были сносится с Разумовским через его генеральс-адъютанта.

От ежедневных объяснений с капралами и сержантами, от разбирательства гренадерских проступков Сумароков стал раздражительным и беспокойным. Государыня выговаривала Разумовскому за то, что кавалергарды выходят на пост в грязных кафтанах, с непудреными волосами, во дворце плюют на пол и на стены, чистоты не содержат. Капитан-поручик диктовал Сумарокову новые приказания о том, чтобы часовые вели себя порядочно и плевали б в платки, — и все оставалось по-прежнему. Лейб-компанцы исправно служить не хотели, вернее сказать — не могли, потому что распущенны были до крайности, а начальство боялось применить к ним строгие меры.

Однажды Сумароков попробовал заговорить об этом с Разумовским.

— Ваше сиятельство, — сказал он, — худой в лейб-компании порядок, и приказами его не поправишь. Надобно с корней начинать.

— В чем же корни? — лениво спросил Разумовский.

— В излишнем предпочтении, кое лейб-компанцам оказывается. У нас военная служба похвальна, так не требует она ласкательства ради превознесения своего. Чтобы исправить развращение, науки необходимы. Ведь и сам воинский порядок от наук свое начало имеет. Наука произвела полководцев, а не военная служба — ученых.