Сумароков был прошен участвовать в журнале и охотно, помногу печатался на его страницах в каждой книжке. Оды, сонеты, мадригалы, эпиграммы, песенки, идиллии, сказки, притчи, баллады, эпитафии — во всех жанрах пробовал свое перо Сумароков, торопясь всюду проложить след, оставить образцы для подражания, сказать первое слово.

Это было тем легче, что Ломоносов участия в журнале не принимал. Распорядителем в «Ежемесячных сочинениях», редактором их Академия наук назначила Георга Миллера, ученого-историка, а с ним Ломоносов находился в контрах. Несколько лет назад он раскритиковал диссертацию Миллера о происхождении народа и имени российского за то, что автор первых русских князей выводил от варягов и, как записал в отзыве Ломоносов, «Россию сделал толь бедным народом, каким еще ни один и самый подлый народ ни от какого писателя не представлен». В журнале, которым командовал Миллер, Ломоносов выступать не желал, да и его там не ждали.

Журнал предполагали назвать «Санкт-Петербургские академические примечания». Ломоносов высмеял такой титул: ведь кроме статей будут печататься и стихи, разве можно их считать «примечаниями»? Он добавил, что журнал в такой же мере удобно назвать «Санкт-Петербургскими штанами» — смысла будет не меньше, чем в имени «Примечаний».

Сумароков не задевал в журнале Ломоносова, но досадил Тредиаковскому, напечатав «Сонет, нарочито сочиненный дурным складом», в доказательство того, что «если мысль изрядна, стихи порядочны, рифмы богаты, однако, при неискусном, грубом и принужденном сложении все то сочинителю никакого плода, кроме посмешества, не принесет».

Адресат пародии узнал себя и в этом пояснении и в тяжелых строках сонета:

Тредиаковский был сердит на всех — на Ломоносова, Сумарокова, на редакцию «Ежемесячных сочинений», отклонявшую его творения, и внимательно вчитывался в каждую строку журнала, стараясь найти еретические мысли, крамолу, какую угодно ошибку.

С синодскими попами и чиновниками он дружил и сообщал им обо всем, что делалось в Академии наук, не упуская случая очернить Ломоносова. С Сумароковым было труднее — генеральс-адъютанта графа Разумовского в служебных упущениях обвинять не приходилось, как поступал он с Ломоносовым. А вот в стихах Сумароков мог и подставить себя под удар.

Например, не клонится ли к осуждению дворянства стишок-эпитафия:

Бессмертны бог и ангелы его, а все людское — преходяще. Тут вдобавок и еретичеством попахивает. А сонет и вовсе непристойный:

О чем здесь Сумароков трактует? Не сразу поймешь, а как разберешься — персты в крестное знамение сами сложатся. Вытравление плода — тяжкий грех, и не соболезновать, а проклинать надлежит злодейку. Зачала беззаконно — роди, не обманывай будущего мужа, и да сопутствует тебе осуждение твоего порока до конца дней… Свой богопротивный нрав сочинитель показал ясно, но не будет ли от него выдано что-либо прямо с религией несходное?

В сентябрьской книжке «Ежемесячных сочинений» Тредиаковский наконец увидел то, что искал так старательно: Сумароков напечатал в журнале переложение Сто шестого псалма, и в стихах его говорилось о множестве миров, о бесконечности вселенной. Это была неприкрытая ересь. И немец Миллер пустил ее в свет.

Вот как толковал псалом Сумароков! Тредиаковский жирно подчеркнул неприличные строки в книжке журнала и сел писать прошение в Святейший Синод.

Он жаловался на полковника Сумарокова: достоверно известно, что вселенная не может быть бесконечна, что множество миров есть только мечтание философское и церковным книгам оно противоречит.

Тредиаковский был впущен перед собрание Синода и прочитал вслух свой донос. Синод постановил: «По оному впредь иметь рассуждение».

Проволочка была досадна. Тредиаковский подождал два дня и вновь взял перо. Теперь он обратился персонально к члену Синода архимандриту Афанасию, которого знал как человека строгой набожности, и просил его разъяснить остальным сочленам, что столь важным сообщением нельзя пренебрегать.

«Ода с осьмыя строфы по первую надесять, — писал Тредиаковский, — говорит от себя, а не из псаломника, о бесконечности вселенныя и о действительном множестве миров, а не о возможном по всемогуществу божию… Сочинена по разуму новейших философов, а не по разуму псаломника и содержит ложное разумение о беспредельности вселенныя…»

Отец Афанасий бумагу взял, но обещаниями себя не связывал: он знал, что Синод не захочет ссориться с Разумовским из-за стихов Сумарокова. Дружбой графа церковь очень дорожила.

И верно, Синод жалобу Тредиаковского оставил без последствий. А Сумароков, зная о ней, стал писать осторожнее и не умедлил сочинить похвальную оду императрице, как подобает лирику.

Сумароков жил мечтой о театре.

Ярославские комедианты и придворные певчие уже два года учились в Шляхетном корпусе, и наступало время закончить их подготовку. Русская труппа, надеялся Сумароков, скоро заставит потесниться французов и итальянцев.

Он совсем забросил лейб-компанию, пропадал в корпусе, занимаясь с актерами, и наезжал к Шувалову, чтобы поторопить указ о театре.

Иоганна снова ждала ребенка, редко покидала комнату, томилась в скуке и потому была раздражительна.

— Мне нужны деньги, — встречала она Сумарокова. — Я не могу выходить в старой шубе. Мужчина должен иметь средства, чтобы содержать семью. Иначе — зачем он женился?

— Я не подьячий, а офицер, — обыкновенно слышала она в ответ. — Взяток не беру, обхожусь жалованьем и помню, что за царём служба не пропадает.

— Может быть, — говорила Иоганна, — да зато мы раньше пропасть можем.