Союзники австрийцы помогали плохо, петербургская конференция министров — как бы верховный тайный совет при императрице — контролировала приказы Фермора, не хватало продовольствия, фуража, обоз в тридцать тысяч подвод задерживал движение армии, лошади падали от бескормицы.
Тогда Фермора заменили новым главнокомандующим — Петром Салтыковым. Он разгромил прусские войска под Франкфуртом, у деревни Кунерсдорф. Фридрих II смог увести едва три тысячи солдат из сорока восьми, с которыми он вступал в дело.
Союзники могли идти на Берлин, но не решились — и снова дали Фридриху возможность собрать войско и приготовиться к отпору.
Салтыков медлил, торговался с австрийцами, полки его стояли в Силезии. В конце сентября 1760 года небольшой русский отряд под командой генерала Тотлебена занял Берлин. Город уплатил полтора миллиона талеров контрибуции, оружейные и пороховые заводы в окрестностях были разрушены. Через три дня отряд ушел. Выгодами набега союзники не воспользовались, и Фридрих II опять ободрился. А русского главнокомандующего заменили, и вместо Салтыкова появился граф Александр Бутурлин, близкий приятель императрицы.
Война продолжалась…
Поэты писали оды, славя победы русского оружия. Три оды, одну за другой, сочинил Сумароков. Он грозил пруссакам и призывал:
Ломоносов был убежденным сторонником тишины и с Семилетней войной соглашался только потому, что она, как хотелось надеяться, будет закончена всеобщим в Европе миром. «Карать» и «не щадить» поэт не требовал. Сумароков по сравнению с ним держался куда более непримиримо и резко: Россия обнаженным мечом должна привести в порядок Европу, и войну следует продолжать до полной победы.
Кампания шла бестолково. Болезнь императрицы сдерживала русских военачальников. Было известно, что тот, кто наследует ей, не одобрит побед над Фридрихом… Неудовольствия между союзниками — Австрией, Россией, Францией, Швецией — заметно возрастали. Частные цели, которые ставило себе каждое правительство, мешали достижению общей — разгрома Пруссии Фридриха II. Но, вероятно, и до этого дело бы дошло, если б не новое, хоть и давно ожидавшееся, событие: 25 декабря 1761 года императрица Елизавета Петровна умерла, и на престол в России вступил Петр III.
Сумароков с облегчением принял весть о перемене царствования. Он не обольщался насчет молодого государя, недоросля из немецких дворян, но жена его вселяла доверие, Екатерину Сумароков считал другом поэзии, ей посвятил «Трудолюбивую пчелу», от нее ждал покровительства театру. Обманутый, как и многие, искусной игрой великой княгини, он был готов помогать ей в качестве советника и друга, трудиться над просвещением дворянства, острым пером обличать пороки. Умершей царице он был не нужен. В новом правительстве ему должно будет найтись почетное место.
Казна сокращала расходы, разыскивала наличные деньги. Петр поспешил заключить мир с прусским королем, но приказал вновь готовиться к войне, на этот раз с Данией. Он хотел присоединить к своему голштинскому княжеству земли принадлежавшего датчанам герцогства Шлезвиг.
Сумарокову перестали выплачивать жалованье. Хорошо, что Екатерина вспомнила о своей фрейлине Иоганне и прислала, став императрицей, денежный подарок. Она рассудила, что Сумароков может понадобиться — не сейчас, так позже, — и помогла семье бывшего театрального директора.
Наведавшись еще раз в Придворную контору и узнав, что деньги ему не выписаны, Сумароков проехал к отцу.
Дом Петра Панкратьевича стоял на Васильевском острове, по Большой перспективе, на углу Девятой линии. От уличной суеты он отгораживался кустами и деревьями сада. Двор окружали службы — конюшня, каретник, баня, кладовые, амбар. Петр Панкратьевич в городе жил, как в деревне, хоть и небогато, но просторно.
Сумароков подивился тому, что на дворе толкалось много мужиков. У коновязи хрустели сеном десятка три лошадей. Двери в барский дом были открыты. Дворовые люди выносили обвязанные веревками сундуки, ставили их на подводы и укутывали соломой. Петр Панкратьевич из растворенного окна дирижировал укладкой. Кучер Прохор, пятясь задом, смотрел на барина и указывал, на какую подводу нести вещи.
Сборы эти были для Сумарокова неожиданными. Он очень давно не бывал дома и почувствовал некоторое раскаяние в том, что отстал от семейных новостей.
— Насилу пожаловал! — увидев его, закричал отец. — Уехали бы — поди, не стал бы искать?!
— Недосуг, батюшка, — смущенно вымолвил Сумароков.
— Не приди ты сегодня, завтра бы сам тебя притащил, — продолжал Петр Панкратьевич. — Видишь, что делается? Едем в Москву. Да проходи скорей в горницы!
Уступая дорогу носильщикам, Сумароков поднялся в дом. Он обнял мать, отца, поцеловал младших сестер, — старших, замужних, сегодня не ждали.
В комнате кроме самых близких Сумарокову людей сидел тощий и не очень молодой человек с длинным носом и глубоко спрятанными глазами, с виду весьма обходительный и любезный. Это был Аркадий Бутурлин, муж покойной сестры Елизаветы. Он прилепился к семье, а точнее говоря — к свояченице Анне, и побуждения его выходили за пределы обычных родственных симпатий. Анна принимала ухаживания Бутурлина, отец смотрел на него с неудовольствием, а мать, Прасковью Ивановну, он сумел обойти, заставить себя терпеть и более того — слушаться.
Сумароков еле поздоровался с зятем. Он недолюбливал Бутурлина за фальшивую любезность, прикрывавшую черствый характер и мелочную скупость. Сестре Елизавете за ним жилось не сладко. И кто знает, в чем причина ее ранней смерти… Бутурлин мог пожалеть денег на врачей, на лекарства. Погубил одну сестру — к другой подсыпается.
Петр Панкратьевич угадал мысли сына и, предупреждая возможную вспышку, увел его в свой кабинет.
— Напрасно вы это, батюшка, — сказал Сумароков. — Когда-нибудь нам с ним поговорить придется. Не терплю я этого пролазу.
— Понимаю тебя, Александр, — ответил отец, — но последние дни перед отъездом нашим на что заводить ссору? И к чему она приведет? Ведь Анна его исканиям не препятствует.
— Как же ваша служба? — спросил Сумароков.
— Я в отставку выхожу. Заготовлен указ — ранг действительного тайного советника мне и жить, где пожелаю. Мог бы еще потрудиться, да, признаюсь, в нынешних обстоятельствах охоты не имею. Не много уж осталось деньков-то…
«Отец сильно сдал, — подумал Сумароков. — Но как еще бодр и деятелен! Что со мной в его-то годы будет? Мне сорок пять, а я уже в отставке, здоровьем слаб… Жизнь, почитай, проходит. А может, прошла? Что я без театра?..»
Вслух он сказал:
— Полно, батюшка, себя расстраивать. И в отставке люди живут, вы довольно на своем веку постарались. Теперь же и служить совсем не модно, после указа о вольности дворянской.
Сумароков упомянул о манифесте, месяца три назад объявленном государем. В нем говорилось, что покойный император Петр I обязал дворянство нести службу, отчего произошли неисчетные пользы, невежество сменилось здравым рассудком, и ныне, дескать, в сердцах россиян вкоренились благородные мысли. Никого приневоливать не нужно: хочешь служить — занимай должность в гвардии, в армии, в суде или в коллегии; не хочешь — оставайся в своем поместье, веди хозяйство.
Этот указ обрадовал многих дворян, утомившихся обязательной службой. Прошения об отставке потекли сотнями, в полках не хватало офицеров. Сочинители указа такой конфузии не предусмотрели, и Сумароков осуждал их за неразумие. Откуда же брать офицеров, если дворяне осядут в имениях? Нанимать иностранцев?
Указ произвел и другое следствие. Крестьяне, услышав о вольности, дарованной дворянству, ожидали вольности простому народу. В губерниях становилось неспокойно.
— Не думай только, что я по манифесту освобождаюсь, — возразил Петр Панкратьевич. — Невмоготу терпеть то, что делается. Все, чего достигли при покойной государыне, прахом пошло. Слыхано ли — мирный договор с королем Фридрихом император поручил составить прусскому посланнику Гольцу! Немецкие земли, занятые нашими войсками, русской кровью политые, мы возвращаем Пруссии и заключаем с Пруссией дружеский союз. Император возвратил из ссылки иностранцев — Бирона, Миниха с их клевретами, приказал отнимать у монастырей вотчины, распорядился попам брить бороды, ходить в немецком платье, из церквей выкинуть все иконы, кроме Христа и богородицы. Не обидно ли сносить это русскому сердцу?!