Притчи быстро накапливались, и Сумароков подумывал издать их отдельной книгой. Но кого просить, куда идти за разрешением?

Все было смутно, шатко, решения дел откладывались на будущее. Близкое ли? Бог весть…

…Во время празднования мира с Пруссией, на торжественном обеде, в присутствии сотен гостей, Петр Федорович прокричал жене через стол: «Дура!» — и в тот же вечер приказал ее арестовать. Правда, его уговорили отменить это приказание, но кто мог поручиться, что завтра оно не будет отдано снова…

Екатерина поняла, что судьба ее висит на волоске, и предпочла сама позаботиться о собственной безопасности.

Путь тут был только один…

Ранним июньским утром Иоганна разбудила мужа.

— Довольно спать, отставной бригадир, — сказала она. — Мы едем в Петергоф.

Сумароков сел на постели, пригладил рыжие растрепанные волосы и потянулся за париком. Иоганна, уже причесанная, в пудромантеле, накинутом на парадное платье, взметнув облако пудры, вышла из комнаты.

В раскрытое окно доносился уличный шум. Сквозь молодую зелень кустов сирени Сумароков увидел василеостровских хозяек, идущих на рынок, рыбаков с корзинами их добычи, ремесленников, солдат и матросов — хлопотливую толпу петербургской окраины, занятую своими заботами.

Поездка к императрице в Петергоф, где двор проводил лето, должна была, как предполагал Сумароков, прояснить его положение. О новой службе он уже не думал, но жалованье по указу ему причитается, а где оно?! Своим пером он приносит пользу отечеству и занят настоящим трудом. Так надобно, чтобы о том знали подьячие из Военной коллегии и выписывали бы ему в срок бригадирский оклад.

Иоганна предпочитала бывать во дворце одна и ехала с мужем без особой охоты. Сумароков не умел поддерживав церемонные разговоры, скрывавшие под покровом светских любезностей ядовитые намеки, он повышал голос, начинал заикаться и не замечал, что собеседники просто подсмеиваются над ним.

— Перемените камзол, — приказала по-немецки Иоганна, оглядев мужа, когда он вышел в столовую, — вы запачканы табаком.

Сумароков провел рукой по груди, стряхивая табачную пыль.

— Это самый чистый, — спокойно ответил он. — Вы, как обычно, слишком строги ко мне. Я готов. Едемте.

Карета, запряженная шестеркою лошадей, покатилась по Девятой линии к понтонному мосту через Неву и скоро выехала на Петергофскую дорогу. Супруги сидели молча, поглядывая каждый в свое окошко.

Годы совместной жизни не сблизили Сумароковых. Иоганна считала мужа непрактичным чудаком, потерявшим карьеру из-за глупой страсти к сочинительству. Не добился ничего в то время, как Разумовский был в чести, а теперь и вовсе надеяться не на что. От природы Иоганна не была злым человеком, но годы бедности в Германии, роль горничной девушки при великой княгине, необходимость прислуживать, слушать и запоминать чужие разговоры, сплетничать, стараться изловить жениха придали ее характеру уксусный привкус. Она желала командовать мужем, отчасти вымещая на нем перенесенные ею обиды, и с раздражением видела, что Сумароков просто не замечает ее главенства в семье, занятый своими мыслями и стихами.

Сумароков привычно сносил упреки Иоганны и не искал у нее сочувствия в трудные минуты. Если есть на свете злые жены, значит, нужно, чтобы они кому-нибудь доставались. Он попал в число таких обладателей. Но, кажется, заслужил и лучшую участь. Впрочем, где же бывают счастливые браки?!

Екатерина занимала две смежные комнаты в деревянной пристройке Монплезира, небольшого дворца в Петергофе. В дверях Сумароковы чуть не столкнулись с молодым красивым офицером.

Иоганна дернула за кафтан мужа: «Смотри скорей!»

Сумароков похлопал глазами. Он успел оценить лишь высокий рост царицына гостя и могучий склад его сильной, мужественной фигуры. После он узнал от Иоганны, что это был Григорий Орлов, артиллерийский офицер, новый любовник Екатерины, сменивший Понятовского, которому пришлось расстаться со своей возлюбленной и выехать в Польшу. Орлов — игрок, мот, искатель приключений, был храбрым человеком, и в гвардии его любили.

Екатерина встретила гостей в передней комнате, и Сумароков подивился перемене, произошедшей с ней за те недели, что они не виделись. Императрица была благостно величава. Скорбь и прощение изображались на ее лице, а крупный подбородок, всегда уверенно выдававшийся вперед, как-то подобрался и стал незаметным.

— Здравствуй, Иоганна, — грустно сказала Екатерина, — здравствуйте, Александр Петрович. Стихи ваши читала и чувства, выраженные в них, разделяю.

— Рад, ваше величество, — ответил Сумароков. — Однако ж кроме тех, что напечатаны, имею много других, они ждут еще печатного станка и, чаю, не меньшей похвалы от читателей заслуживают.

Екатерина быстро переглянулась с Иоганной.

— Рада и я, что вы своими стихами довольны. Вы наш первый поэт, я думаю, и создатель театра. Жаль только, что такие заслуги плохо у нас награждаются.

Сумароков оживился и раскрыл табакерку.

— Какие награды! За управление театром придворная контора на меня начет сделала, а жалованья своего который месяц не вижу. Граф Сиверс, злобный мой неприятель, о том постарался, а Ивана Ивановича, который мог бы мне на помощь прийти, над ним уже нет. Зато и я в долгу не остался. Извольте послушать мою притчу «Филин», всего четыре строки, но каких! Из каждой можно узнать чухонскую блоху, сиречь бывшего конюха, ныне генерал-лейтенанта Сиверса.

Екатерина сочувственно улыбнулась.

— Я на досуге прочту, ежели пришлете, а пока советую вам быть осторожнее. Ваше перо весьма острое, врагов нажить легко, защитников же не много найдется. Я по себе это знаю.

Сумароков собрался отвечать, но его опередила Иоганна:

— Ах, ваше величество, не говорите так! Вокруг вас великое число защитников, и вы можете иметь их, сколько пожелаете.

— Зачем? — спросила Екатерина. — Кто может спасти меня от собственного мужа? А в нем причины моих горестей. Тебе известна моя любовь к порядку, Иоганна. Перед смертью императрицы я все ему написала по пунктам: кого вызвать, кому что сказать, как оповестить войска, когда приносить присягу, о чем говорить с иностранцами. И что же? Петр Федорович так обрадовался, что перековеркал мой план. В церкви кривлялся, как арлекин, а вечером собрал на ужин в куртажной галерее человек полтораста, напился пьян и с тех пор не протрезвлялся. Он упрячет меня в крепость, для того чтобы жениться на Лизавете Воронцовой. Об этом все говорят при дворе.

— Мы тоже слышали об этом, — призналась Иоганна, — и очень встревожены.

— Все благонравные люди осуждают поведение государя, — продолжала Екатерина, — и только сам он собой доволен. Петр Федорович говорит: «Когда умеешь обходиться с русскими, то можно быть покойным на их счет». Государь полагает, что именно он умеет обходиться с русскими… И даже король Фридрих не в силах тут его разубедить! Но хватит толковать о моих печалях, Иоганна. Что вы теперь пишете, Александр Петрович, что думаете делать?

— Я прошусь путешествовать и хочу описать свои странствия, — ответил Сумароков. — На российском языке путешествий нет никаких, читателей угощают романами. Роман же не проясняет мысли и рассудка, читать такую книгу — напрасная трата времени.

— Это верно, — поддержала Екатерина, — читать нужно с пользой, черпая уважение к законам и правительству. Однако не все же романы плохие. Есть между ними и хорошие, «Дон Кишот», например.

— Ну разве что «Дон Кишот», «Телемак», еще два-три достойных романа сыщутся, а остальные — дрянь. Говорят, что романы служат к утешению неученым людям, потому что другие книги им непонятны. Дело тут не в читателях, а в писателях. Я уверен, что можно удобным для всех языком изложить даже основания высшей математики, хотя подлинно, что таких книг мы еще не видывали.

— Он и впрямь собрался ехать, ваше величество, — вмешалась Иоганна. — Какую глупость вбил себе в голову! Нечем семью кормить, кругом задолжали, так он от кредиторов бежать надумал.