Шведские порядки нравились Панину. Там правил король, но волю его связывала конституция. Королевский совет, состоявший из родовых аристократов, зорко наблюдал за монархом, не позволял ему самостоятельных действий. Такой способ правления Панин желал видеть и в России. Сумароков был с ним согласен.

Екатерине Алексеевне Панин внушал мысль о том, что царствовать она сможет только с помощью опытных руководителей в каждой отрасли управления. Сенат — помощник плохой. Он законов не издает, лишь следит за выполнением старых. Законы же и указы не всегда имели твердое основание: многие издавались наскоро, неосмотрительно или пристрастно, в угоду фаворитам, для чьей-то выгоды.

Панин мечтал о господстве аристократии. Его доводы не убедили Екатерину. Согласившись вначале на создание императорского совета, она выбрала восемь его членов и даже подписала указ, но вечером того же дня надорвала свою подпись, сказавши вслух:

— Иной человек долго жил в той или другой земле и думает, что везде по политике его любимой страны учреждать должно. Напрасно он так считает. Мы своих внутренних порядков менять не будем.

Это был приговор Панину с его шведскими образцами. Однако он сдаваться не собирался.

Никита Иванович Панин встретил Сумарокова приветливо.

— Российскому Мольеру и Расину почтение! — весело сказал он. — Давненько не виделись! Или у вас на Парнасе отпусков не дают?

— Не упомню, когда и бывал там, — отшутился Сумароков. — Пегас мой, видно, совсем постарел, из конюшни не выгонишь. И не о нем речь, Никита Иванович. Объясните мне: что происходит? То, что раньше хорошо было, — теперь плохо. Сочинения мои приказано печатать за счет кабинета, а в пропуске «Слова на коронацию» мне отказано. Писал же я там лишь про то, о чем раньше с государыней говорено было.

Панин значительно улыбнулся.

— Видно, что вы поэт, а не политик, Александр Петрович, — ответил он. — Одно дело — великая княгиня, другое — самодержавная императрица. Раньше она могла себе поблажки делать, рассуждать с приятелями, а ныне каждое слово ее на скрижалях высекается, ничего на ветер молвить нельзя. За все, что творится в Российском государстве, она в ответе.

— А я разве спорю? — спросил Сумароков. — И я тех же мыслей. Монархическое правление — я не говорю «деспотическое» — есть самое лучшее. Но для этого нужен монарх просвещенный.

— Такого монарха, к счастью своему, Россия имела, — сказал Панин. — А после него порядка у нас поубавилось. Взять эпок царствования императрицы Елизаветы Петровны. Генерал-прокурор князь Трубецкой не законы и порядок соблюдал, но был угодником фаворитов и случайных людей. В тот эпок все жертвовали настоящему времени, о будущем не думали и знатные должности по прихоти, а не в знаменование отлично хороших качеств раздавали. Временщики и куртизаны в домашнем кабинете императрицы главную силу имели, и кабинет сей претворился в самый вредный источник не только государству, но и самому государю. Дела решались по указам, а если подходящего не находилось — сочиняли и государыне на подпись давали. Каждый по произволу и по кредиту дворских интриг хватал и присваивал себе государственные дела, соображаясь со своей выгодой.

— Истинно так, Никита Иванович, — подтвердил Сумароков.

— Если фабрикант мастеров будет наряжать на работы не по знаниям, а по своей любви к ним, он разорится, — продолжал Панин. — Сапожный мастер не путает подмастерья с учеником и нанимает каждого к своему званию. А мне, напротив того, приходилось слышать у престола государева от людей, его окружавших, пословицу льстивую, за общее правило поставляемую: была бы царская милость — всякого на все станет. Из чего происходит, что дела остаются назади, а интриги дворские — в полном их действии. Разумных же людей при должностях не видим. Так ли?

Сумароков кивнул головой. Он подумал о своей судьбе, об отставке от театра и большой обиде, ему нанесенной. Панин заметил согласие слушателя и постарался захватить близкую Сумарокову тему:

— Театр наш плохо уставлен. Зрители страстнее были бы к зрелищу, если бы за вход платили деньги. Всякий смотрел бы с примечанием и более к театру прилеплялся.

— Справедливые слова, Никита Иванович, — подхватил Сумароков. — Русский театр необходимо привести в лучшее состояние и, главное, разбить тот предрассудок, что он хуже иностранного. Многие при дворе хулят русских актеров для того только, чтобы хулить. Надобно более думать о помощи театру, нежели пустым насмешеством показывать свое легкомыслие.

— А разве гофмаршал Сиверс об этом думает? — спросил Панин, намеренно затронув больное место Сумарокова. — Или возьмите Академию наук. Ведь она без всякого попечения оставлена. Граф Кирилл Григорьевич совсем ею не занят, только называется президентом, а сам все о своем гетманстве хлопочет. Между тем школ для воспитания юношества, чтобы приготовить его к академическим занятиям, у нас нет. Какая из того польза, что десять или двадцать иностранцев, созванных за великие деньги, будут писать на латинском языке, весьма немногим известном? Если б крымский хан двойную дал цену и к себе таких людей призвал, они б и туда поехали и там писать бы стали. Со всем тем татары все бы прежними невежами остались. Если бы действительно принято было намерение распространить в России науки и художества, просветить граждан, то об этом нужно подумать такой голове, которая сама думать умеет, а не такой, которая всюду бредет, куда ее волокут. Я это Кириллу Григорьевичу говорил и еще раз скажу, если доведется.

Сумароков слушал с большим удовольствием. Он давно уже думал о том, что ему по праву принадлежит место в Академии наук, и считал, что голова его «сама думать умеет», как выразился Никита Иванович. Но Панин имел в виду Ломоносова, о чем, конечно, собеседнику не сказал.

— Об этом с государыней говорено, — продолжал Панин, — но, видно, не время еще просвещением заниматься как следует. Потому и вам, Александр Петрович, должного хода нет. Запаситесь терпением, один раз не вышло — другой попробуйте. Я то же и себе говорю. Времена шатки, надобно престол укреплять. Иван-то Антонович, бывший российский император, жив. Слышали небось об офицерах, что желали «восставить Иванушку»? Пусть они пьяные болтали, но кто знает, что у них у трезвых на уме… Сослали их навечно в Сибирь, да разве рты всем заткнешь и руки свяжешь? Вот и опасаемся…

Разговор с Паниным не успокоил Сумарокова. Собеседник подтвердил его собственные догадки. Политика берет верх над истиной, и нужно уметь приспособляться к обстоятельствам. Толкать раз, толкать два, — может, дверь и отверзется, как сказано в евангелии.

Слова Никиты Ивановича о том, что Екатерине следует побаиваться неожиданностей, вскорости подтвердились. Произошла попытка освободить Ивана Антоновича, разыгралось дело Мировича — «шлиссельбургская нелепа», по выражению императрицы.

О Мировиче Сумароков узнал подробно от Адама Олсуфьева. Тот был членом Верховного суда, назначенного разбирать государственное преступление Мировича, и писал приговор — смертная казнь.

Бывшему императору Ивану Антоновичу шел уже двадцать второй год. Всю жизнь, с тех пор как младенцем лишился престола, провел он в заключении, сначала в Риге, потом в Раненбурге, двенадцать лет под строжайшей тайной содержался в Холмогорах, а в 1756 году был переведен в Шлиссельбург. Узник с годами несколько повредился в уме. Офицеры, сторожившие Ивана Антоновича, дразнили арестанта — они пребывали в тюрьме безотлучно и неистово желали отделаться от секретной своей комиссии.

Екатерина пожелала видеть заключенного, нашла, что он выглядит здоровым, и отдала распоряжение караульным при нем офицерам Власьеву и Чекину в случае попытки освободить Ивана — живым его не отдавать.

Он продолжал томиться в Шлиссельбурге, и само его существование составляло для Екатерины угрозу.

Василий Мирович был подпоручик Смоленского пехотного полка. Дед его вместе с гетманом Мазепой бежал в Турцию. Мирович вырос в бедности. Он хлопотал о возвращении родовых маетностей, дело тянулось бесконечно. Ожидая указа, он должен был из офицерского жалованья кормить сестер и мать.