По вечерам Фролов сидел дома в полном одиночестве. Уж до того ему было скучно, уж так некуда было девать себя, что он разорился на три рубля и купил в газетном киоске на станции роман-газету — сочинение о боевом девятнадцатом годе — и читал, завалившись на кровать. В связи с войной он и не помнил, когда последний раз баловался чтением. Ныне же мозги его заматерели: читает, а ум не утруждается, в сон, как в яму, падает.

Иногда дожди прекращались на несколько дней, но потом возобновлялись с новой силой. В один из таких промежуточных дней, когда дождь приутих и только с неохотой брызгал холодной пылью, пропала Солдатка. «Опять пошла кавалера искать!» Фролов сердился: в период дождей накопилась уйма всякой работы, и сейчас бы, в бездождевой день, не сидеть сложа руки, а развезти б по объектам залежавшийся из-за непогоды материал, однако транспорт, изволите ли видеть, отправился на поиски любви. Фролов надеялся, что Солдатка к вечеру вернется. Ну, если не к вечеру, то к утру обязательно. Но она не вернулась ни к вечеру, ни к утру, и Фролов отправился ее искать.

Видели, что она направилась в сторону колхоза «Светлый путь». Опять, наверно, к старым пустым конюшням, куда не раз уже ходила. Почти ненавидя старую свою кобылу, ищущую на склоне лет любви, Фролов шагал по размытой дороге, через поле полегшей пшеницы, через сырой холодный лес. В «Светлом пути» Солдатки не оказалось, не видели ее тут. «Ты в «15 лет Октября» сходи. Скрозь них намедни стадо гнали из эвакуации, и лошадки там были, сказывали, — может, средь них жеребчик есть, может, и твоя там».

Фролов послушался совета и побрел в «15 лет Октября». Однако, если бы он знал, что это так далеко, он, может быть, отложил бы свой поход на следующий день. Поздним вечером приплелся он туда, но Солдатки не нашел. Стадо действительно гнали, но на север куда-то, однако среди коров не было ни одной лошади, так что насчет жеребца это кто-то учудил над ним, распустив «такую мифу».

Фролов пристроился на ночлег у бригадира, квадратного, с железными руками, гудящего как новый барабан, бывшего матроса с гвардейской подводной лодки по фамилии Махно; слух ходил, будто родственник тому самому Махно, но, очевидно, ложный был слух.

Матрос согрел его самогоном, потом демонстрировал свою силу, передвигая с места на место то платяной шкаф, огромный и пузатый, как железнодорожный вагон, то стол, то поднимал вместе со стулом Фролова. Убедившись в его феноменальной силе, Фролов уже с легкостью поверил и в те потрясающей храбрости подвиги, которые совершил на фронте матрос. Фролов тоже хотел было рассказать, как он занял вражеский дзот, но не рассказал, постеснялся.

В разгар беседы Фролов вышел во двор по малой нужде, вышел и вдруг услышал в небе далекий крик незнакомых перелетных птиц. И сразу вспомнил, как однажды, недели две назад, на лесных полянах, занятый покосом, он неожиданно услышал такой же крик этих птиц — неясный, далекий, волнующий. Фролов слушал их, опираясь на косу, с непонятным каким-то томлением, угадывая в этом крике и печаль прощания и смутную радость встречи с грядущим. Солдатка тоже застыла, вскинув голову, как борзая, трепеща телом, вздрагивая губами. И вдруг заржала тихо и призывно, нежно заржала. И сейчас же из-за поля ей ответило такое же тихое, такое же нежное ржанье. Солдатка запрядала ушами, повернула к Фролову голову, словно испрашивая у него разрешения на отлучку или прощаясь с ним, и пошла на тот далекий ласковый зов. «Куда?!» — вскрикнул было Фролов, но Солдатка приостановилась на мгновение, глянула на него с укором, и он махнул рукой. А она, дура старая, легко и весело потрусила через поле, разметав по ветру длинную гриву. Фролов не скоро ее нагнал— возле леса. Бабка да двое мальчишек брели за ржавой, скрипучей жаткой, которую тащил вороной, словно из сказки, жеребчик. Пар валил у него из ноздрей, огонь из очей, он был гладок, упитан, и все у него было на месте, все, что требовалось бедной, истомившейся в одиночестве Солдатке. Но Фролов разлучил их, он безжалостно увел Солдатку от молодого красавца.

И вот сейчас, услышав снова этот трепещущий крик незнакомых птиц, словно возвестивший тогда появление вороного жеребца, Фролов понял, где ему надо искать Солдатку. Не здесь, а там, там, по другую сторону поселка. Там она — он не сомневался.

Распрощавшись с матросом, выпив на посошок последнюю стопку, он отправился в обратную дорогу по хляби и мокряди, охваченный странной дрожью, непонятным каким-то, лихорадочным беспокойством, похожей на пророчество тоской. Он чувствовал, что правильно идет, что ему спешить надо, скорее, быстрее, торопче, будто чей-то призыв толкался ему в сердце. Слава богу, тучи немного разошлись, и сквозь щель между ними, узкую, как замочная скважина, проглядывала бледная луна.

На рассвете он был в поселке, постоял возле склада, покликал на всякий случай Солдатку, но не докликался. Ежели б она вернулась, то бродила бы где-нибудь поблизости, но она не вернулась. Фролов не стал заходить домой. С часок он отдохнул на складе, повесил на воротах объявление «Уехал в район», обмыл сапоги и пошел дальше, туда, где, без сомнения, надеялся найти глупую свою Солдатку.

Предчувствие беды, печаль не оставляли его, он был как в лихорадке. Может быть, лихорадка эта шла от сырого озноба, пропитавшего все его тело, от усталости, а может, и от страха, что случилась с его умной, ласковой, безотказной Солдаткой какая-то беда. И в то же время он понимал, что никакой беды с ней не могло приключиться, что она не впервые уходит из дому и что всякий раз благополучно возвращается, без происшествий.

День поднимался ясный, свежий. В ту скважину меж туч, через которую всю ночь глядела луна, просунулось солнце и раздвинуло тяжелые облака. Стало теплее и спокойнее. Ожили бабочки, зашуршали насекомые, птицы стали перекликаться на разные лады.

К полудню миновав Бредихинский лес, Фролов достиг того места, где явился Солдатке вороной красавчик. Хлеба были сжаты, голое поле щетинилось стерней. Фролов прошел скрозь него, миновал рощицу и увидел внизу деревню. И конный двор он увидел — там за оградой гулял счастливый, самодовольный жеребчик, показывая миру свою красоту и силу. Пар валил из его ноздрей, огонь из очей, пена свисала с горячих губ, он постукивал серебряным копытом о землю, кусал доски забора.

Но Солдатки там не было. «Да, — говорили люди, — прибилась еще позавчора, жеребчик покрыл ее, цельный день потом она толклась здесь, и возле, еще намедни, еще вечерком толклась, и вот, гляди-ка, убёгла куда-то. Бабка Митрофаниха за клюквой ходила, видела сёдня на ранней рани в лесочке, аж возле Скрытни, незнакомую кобылу, по приметам сходную, но далече это».

Далеко не далеко, а идти надо, и Фролов пошел.

Он шел по лесу, звал Солдатку, останавливался, напрягшись, слушая не ушами, а всем телом, не донесется ли знакомое ржание, но ничего не слышал. Он изнемог от голода, усталости, бессонья. И тогда, когда, отчаявшись, решил возвращаться, когда крикнул напоследок безнадежным пустым голосом: «Солдатка!»— неожиданно уловил далекое ржание, опалившее радостью его сердце. «Ах ты, скотина необразованная!» — сказал он и побежал в ту сторону, откуда раздался Солдаткин голос. Потом остановился, и снова крикнул, и опять услышал ее ржание, но уж совсем близко, будто в овражке, за кустами. Она весело ржала, озорно, по-молодому, со счастливой и беззаботной интонацией. Фролов обломал ветку потолще, чтоб проучить старую дуру, чтоб усовестилась она хоть самую малость за то беспокойство, какое доставила ему, и стал продираться сквозь кусты к оврагу. Продрался и увидел ее...

Она лежала на дне оврага в луже крови, с распоротым животом, запрокинув красивую голову на тонкой высокой шее, и радостно смотрела на Фролова застывшими глазами. Еще секунду назад она была жива, но зов фроловский, наверно, уже слышала в памороке, в предсмертном сне. А может, и не слышала, может, при последнем вздохе привиделось ей что-то хорошее, и она радостно заржала и с этой радостью ушла.