Все знают, что любовь — смешная штука, законов и правил для нее нету. А уж кто кого, отчего да почему полюбил — не понять и не объяснить. Матвей любил Алену, и по справедливости она тоже должна была бы его полюбить — со всех сторон он имел право на ее благосклонность: был он парень добрый, разумный, приличного поведения, но, несмотря на все его достоинства, она не питала к нему особых чувств. Он ей нравился, но от «нравишься» до «люблю» так же далеко, как от райцентра Климовки до Москвы. Люди так уж устроены: стремятся к взаимности, и не многие понимают, что односторонняя любовь — это тоже радость, возвышающая человека.

Печальным был для Матвея тот год.

Сначала неожиданно умерла мать. Она никогда не жаловалась ни на какие недуги и умерла внезапно в спокойном ночном сне.

Отца Матвей не помнил. Отец его погиб в гражданскую войну. Вырастила Матвея мать, тихая, услужливая женщина, которую он словно бы и не замечал, пока она жила, но, увидев сухонькое мертвое ее тельце в постели, он вдруг понял невосполнимость потери и упал перед кроватью на колени, целуя холодные безответные материнские руки.

С матерью ушло многое, а главное, ушло ощущение вечности жизни и неразрывной связи с недавним детством, которое жило не угасая в Матвеевом сердце. Для нее он и двадцатилетний был ребенком, маленьким Мотей, милым мальчиком, самым нежным, самым сладким и лучшим из всех мальчиков. Она помнила его младенчество, начало его жизни на земле, помнила его детство, шалости, мечтания, надежды, он как бы жил двумя жизнями. Теперь же вместе с нею умерло, ушло в небытие и его прошлое. Отныне он существовал только в себе самом, в своей памяти. Так пришло к нему одиночество и повзросление. Никто уже не берег его детских воспоминаний, ни для кого он не был больше маленьким Мотей, а потому и себя уже не ощущал недавним ребенком.

Через неделю после смерти матери началась война. Матвей забил избу и отправился в райцентр на призывной пункт. Он хотел сходить в «Зарю», попрощаться с Аленой, но решил, что не стоит травить сердце дополнительной печалью, и не пошел. Так и уехал, не провожаемый никем, и никто не плакал о нем.

Воевать Матвей прибыл на Северо-Западный фронт, в район озера Селигер, в деревню Пустошка. Он готовился к тяжелым сражениям и даже надеялся, что совершит какой-нибудь героический поступок. Однако прошла неделя, прошла другая, месяц прошел, а ему так и не удалось не то чтобы совершить подвиг, но даже увидеть хотя бы издалека немецких солдат, затаившихся в своих окопах. На других фронтах шли упорные бои, а здесь стояла расслабленная тишина. Конечно, с военной точки зрения солдаты делали и тут большое дело, держали оборону. Но все они хотели наступать. Все были бравые ребята, у каждого в груди стучало отважное сердце, каждый был большим стратегом, и если бы главные генералы из главного штаба забрели сюда, в окопы третьей роты двадцать пятого стрелкового полка, да потолковали бы с бойцами, они сразу узнали бы, как можно быстренько уложить на обе лопатки проклятого фашиста. Но главные генералы не заходили в третью роту, и война затягивалась на неопределенное время.

Самым главным стратегом третьей роты считался сержант Иван Назаров. У него была идея: собрать все наши танки в одном месте, прорвать линию фронта и двигаться, не останавливаясь, до самого Берлина. Иван Назаров незыблемо верил в силу танкового удара, в неотразимость своего плана, однако некоторые бойцы с ним не соглашались, отдавая предпочтение массированному удару с воздуха всей советской авиацией, Матвей не любил спорить, он соглашался со всеми и, хотя хвалил любой план, знал, что все эти планы никуда не годятся. Просто люди утешают себя, заглушают другие мысли — о войне, которая идет не так, как должна идти, о семье, о родном доме, о детях и женах, делая вид, будто способны распоряжаться целыми армиями, а на самом деле не могут совладать даже с собственными воспоминаниями. У всех у них война отняла надежды, все ныне жили в прошлом, в том далеком времени, когда были они довоенными счастливыми людьми. Лишь один Матвей не хватался за прошлое, он старался забыть свою несчастливую любовь к Алене. Не было у него на всем белом свете ни родных, ни близких, ни дома. Отныне все это — и родные, и близкие, и дом — тут, в блиндаже, в окопах третьей роты двадцать пятого стрелкового полка. Ему было спокойно здесь, ни с кем он не ссорился и благодаря хорошему, необидчивому нраву приобрел много душевных товарищей.

А время шло. Посыпались нудные осенние дожди; все кругом пропиталось холодной сыростью, деревья роняли желтые листья, по ночам в темном небе слышались печальные крики перелетных птиц.

Наконец, когда земля превратилась в вязкую кашу, пришел долгожданный приказ о большом наступлении.

Ранним сумеречным утром молоденький командир взвода выкрикнул счастливым, испуганным голосом: «Вперед за Родину, ура!», выскочил на бруствер окопа и побежал в сторону вражеских позиций. Матвей тоже закричал «ура» и тоже, как все, побежал за младшим лейтенантом, не ощущая страха. Ноги вязли в грязи, сапоги облепила глина, но, выдергивая их из засасывающей жижи, Матвей не чувствовал тяжести — он бежал, испытывая восторг и опьянение. Там и тут рвались снаряды, свистели пули, кто-то кричал, и он тоже, наверно, что-то кричал, не слыша собственного голоса. Вокруг падали товарищи, но Матвей все бежал и бежал к вражеским окопам, радуясь своей неуязвимости и своему восторгу.

Когда он внезапно упал, то не понял, что ранен. Он матюкнулся, попытался подняться, чтобы дальше бежать, но подняться не смог.

Так в первом же бою кончилась для Матвея фронтовая жизнь, так и попал он в госпиталь с ощущением, что бой — это совсем не страшно, что в бою есть даже своя радость и лихость.

Был он ранен в бедро и в правую руку. Не очень шибко ранен, но все же пролежал в прифронтовом госпитале, размещавшемся в бывшем монастыре возле города Валдая, около трех недель. Бедро быстро зажило, и рана на руке тоже зажила, однако плохо двигались пальцы — наверно, пулей задело нерв. Врачи посовещались и решили дать Матвею месячный отпуск.

Он не хотел ехать в родную деревню — не было там для него никакой радости, но ехать пришлось. Уже белый снег лежал на печальной земле, в деревне было тихо, холодно и мертво как-то от безлюдья. Он с трудом отодрал доски, которыми была заколочена дверь, и, как в холодный погреб, вошел в свою избу. В сарае нашлись дрова, он затопил печь, вынул из вещевого мешка солдатский паек, две бутылки водки и пошел по избам звать соседей, чтобы выпить с ними по случаю своего приезда.

За полгода, которые он прожил на войне, деревенские жители — дети, бабы да древние старики — словно устарели на несколько лет. Война только началась, а полдеревни уже осиротело, уже в каждой второй избе хранилась белая похоронка.

Гости пошумели, поплакали и разошлись в полночь, рассказав Матвею о всех своих несчастьях. Он постеснялся расспрашивать впрямую, но наводящими вопросами выяснил, что его безответная любовь Алена жива-здорова, замуж не вышла и вроде не собирается. Да и за кого выходить-то, когда все стоящие мужики сражаются на фронтах.

Матвей проводил гостей и сразу уснул, но спал недолго, проснулся с ощущением душевного покоя. Лунный луч лежал на полу, как коврик возле кровати. Изба шуршала тихим шорохом, словно тараканье войско шарило во всех углах — это оттаивали окоченевшие стены. Вместе с теплом просыпались знакомые запахи. Он слушал дыхание оживающего дома, смотрел на синие, светящиеся за окном снега ночной деревни и думал о том, что жизнь вечна, неистребима, что человеческие печали и неудобства временны, мимолетны. Будто сто лет минуло с того дня, как он ушел отсюда, не надеясь, что вернется, но смерть пощадила его, и вот он опять в родной избе, у истоков своей жизни. Не печаль жили в нем сейчас, не грустные воспоминания об умершей матери или об Алене, не полюбившей его, а почти радостное ощущение бытия, своего присутствия в этом движущемся, полном звуков, запахов, чувств живом мире. И не надо печалиться, надо надеяться на лучшее. Человеку свойственно радоваться, а печаль — это временное его состояние.