На лугу было хорошо, прохладно, ветерок дул, пахло землей и травкой. Худая корова стояла возле стога сена, хрупала зубами и тоже пахла добрым запахом.

— Гуляешь? — спросил Матвей и бросил в нее камешком. А зачем бросил, и сам не знал, наверно, от хорошего настроения и от пьяного желания хоть над кем-то ощутить свою власть. — Я тебе! — погрозил он.

Корова дрогнула гладкой шкурой и отковыляла в сторону, а Матвей прислонился к стогу и заснул.

Его укусил комар, он проснулся, пришиб на лбу комара, увидел, что солнышко садится за монастырскую стену, и направился в обратный путь, но другой дорогой, по деревянным мосткам через усыхающую речку, ставшую ныне грязной канавой.

До сих пор судьба оберегала Матвея в пьяных его передвижениях, никаких не было с ним происшествий и катастроф, а сейчас на шатких мостках случилась беда. Не сумел он удержать равновесие и упал вниз головой в жижу бывшей реки. Мостки были высоко, дотянуться до них он не мог и беспомощно барахтался в вязкой грязи — тележку засасывало как в болото, руками не во что было упереться.

Грязь хлюпала и чавкала под ним, Матвей захлебывался желтой водой, но был не в силах сдвинуться с места. Со страхом он понял, что без посторонней помощи не выберется отсюда, утонет в этой канаве, и закричал, зовя хоть кого-нибудь. Но людей здесь не было, люди были далеко, за лугом, за монастырской стеной. Ни одной живой души тут не было, лишь тихая корова, в которую Матвей бросил камнем, паслась в дальней дали.

Матвей кричал в ужасе, никогда в жизни ему не было так страшно, а злое чавкающее месиво засасывало его глубже и глубже. Он давно отвязался ремнями от тележки, однако и это не помогло: он стал легче, но зато потерял под собой хоть какую-то опору.

И все же, когда Матвей уже изнемог, когда в последней надежде сделал невероятный рывок, оттолкнувшись от завязнувшей тележки, он почувствовал твердую почву и выполз на берег.

Он лежал на земле, дрожал мелкой дрожью — не от холода, а от страха, еще не утихнувшего в нем, от чувства гадливости и омерзения, которые владели им сейчас. Он почти не испытывал радости от того, что избежал смерти, что смерть только поиграла с ним, не дав погибнуть так нелепо.

Он остался жить, он жил, он лежал на земле, видел яркое закатное небо, мутный серп луны в нем, корову, тихо бредущую по лугу, он жил. Но для чего он живет, таракан ползучий, пьянь безногая? Лучше бы утоп. Эх, до чего же ты докатился, Матвей Кондратьевич!

Он застучал кулаками о землю и заплакал. Нет, так дальше нельзя жить, нельзя. Впрочем, он уже много раз собирался жить по-иному, пробовал не пить и не пил несколько дней, но от того, что не пил, жизнь не становилась яснее, наоборот, голова была пустой, а на душе словно камень висел, тоска съедала. Ведь когда он пил, он забывался, он будто переселялся из горькой, тяжелой действительности в туманное, вымышленное существование, в сон, а если просыпался, то ненадолго, и снова пил, чувствуя, что без водки ему страшно своих мыслей. Впрочем, в иные минуты Матвей понимал, что даже мыслей почти не осталось в его оглушенной голове, а только обрывки, только лохмотья каких-то фраз, каких-то понятий и воспоминаний. Как жить по-иному, как?

— Прости меня, Аленушка, — говорил он плача, — таракан я, не человек. Прости меня, душа единственная...

Потом он затих и лежал, изредка взвизгивая от печали и беспомощности. Розовое небо бледнело над ним, ярче становился белый лунный серп, туман полз от горизонта, и дальняя корова уже не ходила по траве, а плыла, безногая в белом облаке. По косогору, плача, спустилась девочка. Он позвал ее слабым голосом, но она не услышала, сбежала вниз и скрылась за кустами.

Она сидела в кустах и громко плакала, протяжно, трудно всхлипывая.

— Вот уйду из дома, узнает тогда, — причитала она, — будет прощения просить: «Оленька, прости доченька». А я не вернусь, пусть убивается. Папка с работы придет, он ей покажет, он ее саму розгами настегает, узнает тогда, как драться.

Она причитала и успокаивалась: все тише и тише становился ее плач, — видимо, от ожидания мщения уходила обида.

— Оля, вернись! Вернись, Олька! — устало прокричал где-то вверху низкий женский голос. — Слышишь, иди домой!

Девочка не откликнулась, но мать не стала больше ее звать. Затаившись, девочка посидела в кустах, потом вышла на тропинку и увидела Матвея.

Лицо ее перекосилось от страха.

— Не надо, — сказала она, — не тронь меня, я больше не буду.

Ей было лет шесть, не больше, — курносая, со спутанными черными волосами, ободранными коленками, опухшим заплаканным лицом.

— Помоги, доченька, — сказал Матвей, — дай руку.

— Ты меня съешь. Я знаю, кто ты. Ты — Матвей безногий, маленьких детей съедаешь.

С лица ее не сходил испуг.

— Нет, никого я не ем, — печально сказал он, — не бойся, дай руку. Я чуть не утоп здесь, помоги. Ну, дай руку...

— Не дам, — сказала она и убежала.

Матвей уткнулся лицом в землю. Мало ли горя он испытал в своей недолгой жизни?! Но страшнее этого горя, наверно, еще не знал: ужас в глазах ребенка, смотрящего на тебя. Чего уж ждать от жизни, если пришлось испытать такое?

Он лежал в полузабытьи, оцепенев, покорившись судьбе: что будет, то будет.

— Эй, где ты? — раздался женский голос, в котором Матвей узнал голос Олиной матери. — Где ты, калека непутевая?

— Тут, тут, — крикнул Матвей.

Она была совсем молода, эта женщина. Тонка станом, легка в движениях, только голос был низкий, жесткий, слова грубоватые, а лицо мягкое, усталое, не сердитое.

— Эх ты, пьяница, — сказала она, оттащила его крепкими руками подальше от лужи, в которой он чуть не погиб, потом, чертыхаясь, долго вытаскивала увязнувшую тележку. Вытащила, помогла Матвею привязаться к ее скользким доскам и потащила вверх по тропинке, на косогор.

Тележка вверх не шла, откатывалась обратно, а у Матвея не было сил удержать ее ослабевшими, ватными руками.

Женщина сказала: «Погоди!», ушла и скоро вернулась с длинной толстой веревкой. Обвязала ею тележку, впряглась и потащила, согнувшись чуть не до земли, подбадривая себя веселым криком:

— Раз-два — взяли!

Наконец она выволокла его на дорогу, села, задыхаясь, на землю, сказала:

— Срамота на тебя смотреть, забулдыга ты пьяная.

— Катя! — окликнул ее мужской голос. — Катерина!

— Ау! — быстро ответила она радостным возгласом. — Тута я, Вася. Вернулся?

— Ага, — приближаясь из полутьмы, ответил Вася. Это был шофер полуторки, часто подвозивший Матвея от дома к чайной. Рядом, держась за его руку, шла Оля. Увидев Матвея, она снова испуганно остановилась.

— Вот, чуть в луже не утоп, красавец, — сказала женщина. — Стыд, срам.

— Ладно, не ругайся, — проговорил Василий, — чего уж теперь.

— Да и не ругаюсь я вовсе, — ответила она. — Я водку ругаю... Ну, что с ним делать? Тащи его к нам, что ли. Вымыть его надо, обстирать.

— Ну, поехали, — Василий чему-то засмеялся, потащил тележку за веревку.

Но Матвей уперся руками в землю: не хотел он идти к ним. Стыдно ему было. Но не шофера он стеснялся и не его жены, а их маленькой дочери, смотревшей на него испуганным, настороженным взглядом.

Матвей заупрямился и не пошел к ним. Покатил в свое пустое, холодное жилье.

Два дня он пролежал в ознобе, а на третий, чувствуя отвращение к себе, не имея сил заглушить желание, снова отправился в чайную. Денег у него не было, никто ему не поднес и ста граммов. Так и не размочив душу, он покатился, сам не зная куда, по теплой дороге. Впрочем, нет, знал — катился он к кладбищу, к Клавдиной могиле.

Он сидел под молодой липой, смотрел, как у ограды кладбищенской церквушки толклись пять-шесть инвалидов да несколько жалких старух. Они выпрашивали милостыню. Был, наверно, какой-то праздник, из церкви слышался голос священника, пел хор, шли, крестясь, люди.

И Матвей покатился за ними.

В церкви было душно, тесно, темно, хоть и горели у каждой иконы свечи. Однако, несмотря на тесноту, Матвею освободили место возле алтаря. Старый торжественный священник слабым голосом произносил молитву. Матвей не понимал ни слова, но благостность, усталая чистота этого голоса, прозрачность мелодии, которую тихо пел невидимый хор, расслабляли его. Будто кто-то жалел его, и он сам себя тоже жалел, будто вернулось детство и он — беспомощный, обиженный кем-то ребенок, а над ним поет ласковую утешающую песенку нежная мать.