— Какой вы мальчик смешной, — ответила Алена. — Разве так знакомятся с девушками?

— А как же?

— Ну как-то иначе, без зауми. Бедные девушки от умных слов робеют.

— У каждого свой метод, — пояснил парень, удало прикуривая на ходу. — Я бью интеллектом. Конечно, тут тоже от удачи зависит. Вы не замужем, часом?

— Замужем, — соврала Алена, — за хорошим человеком. Его зовут Кирилл Воробьев. Не дай бог увидит.

— О-о! — заметил ухажер. — Пардон, не имеет значения. В жизни, которую я с отвращением перелистываю, у меня бывали неприятности с чужими мужьями. Они держат женщин в золоченых клетках.

— Моя клетка не золоченая, — поделилась с незнакомцем Алена. — И у нее открыты дверцы. Мой муж не хочет ее захлопнуть. Вот в чем беда, юноша.

Парень залез вместе с Аленой в автобус, а потом промаршировал за ней до самого дома. А там случилась диковинка. Когда Алена мирно сказала ухажеру: "До свиданья, Степа!", он не полез к ней руками, а спокойно и с достоинством поклонился.

— Прощайте, всего доброго, мадам! Желаю вам счастья.

Долго потом вспоминала Алена этот вечер. Смешались в ее щемящем воспоминании — Наташа, теплая свежая ночь с блестками оранжевых, пронзающих горизонт огней, запахи листьев и далеко отставший, но словно бывший с ней рядом, потерянный, разбившийся о фонарный столб Кирилл, и беспечный попутчик, так много наболтавший бессмысленных, летучих, как стрекозы, слов и ничего не захотевший получить взамен.

А дома Вера Петровна напевала в ночи мужу любимую песенку.

— Мама! — разбудила ее пораженная Алена, — Ты что-то стонешь во сне. Что такое?

— Ничего, доченька, — спросонья во тьме спальни трепетно засуетилась Вера Петровна, пряча в сторону полные слез глаза, — ничего такого. Сон мне привиделся светлый. Боже мой, какой удивительный сон.

3

На поминках дома у Николая Павловича Егоров произнес речь. Он сказал:

— Схоронили мы сегодня Колю в землю. Такая уж человеческая глупая судьба. Пришел в мир, погулял по нему, обзавелся детишками, поработал и — пора обратно. А куда обратно? Нелепо даже предсказать. Где теперь безвозвратно Коля? И кто за него доделает работу и успокоит его супругу и детей?

Я знаю, кто доделает за него работу. Работу доделают молодые, как Воробей. Они сделают новые дела, главнее наших. Но кто утешит жену — не могу тут ничего сказать, потому что нет такого ответа. Не дано нам превозмочь закон жизни и смерти.

Я скоро тоже соберусь туда, к Коле. Но первый он отбыл. Без него мы тут маленько осиротели. А почему? Мало ли вроде старичков мрет постоянно. Но мы тех не знаем, и нам не так уж жаль. А когда свой помирает, да такой, как Коля, — это что же, товарищи! Это — горе.

У нас у всех огромное горе, потому что рабочий чистый человек преставился. Терпеливый и крепкий человек, бесстрашный, возможно, на своем продолжительном пути. И мы Колю теперь уж не забудем на работе и дома. Вот так я понимаю эту неожиданную, лукавую смерть.

Крякнул Егоров, но стакан вина только пригубил, не нарушил свой сухой закон.

Кирилл изумился, как смог Егоров так трогательно и верно сказать о жизни и смерти мастера, откуда взял слова, а особенно — ту диковинную ровность голоса, от которой не плакать почему-то тянуло, а торжествовать.

Представилось Кириллу, что все эти люди — Егоров, умерший мастер и далекий отсюда его собственный отец, — все родные старики. Они чутко прислушиваются к эху прошедших событий. Э-гей, жизнь! A-у! Их общее недреманное око следит и за ним, Кириллом, какой он, с чем ходит, не держит ли камень за пазухой, рад ли им, старикам. Он рад им, рад, даже горд тем, что они следят за ним, что ему есть кому в случае чего дать отчет в своих делишках.

Кирилл не одинок, потому что есть эти люди, живущие уже не ради личных хлопот, а наблюдающие, мудрые, незлые.

В комнате их сидело много, вся бригада и еще какие-то родственники, жена мастера, которую Кирилл встретил в больнице, двое встревоженных с застывшими мордочками пацанов. На столе было небогато, но крепко: водка, лимонад, винегрет…

Кирилл выпил две стопки, голод засосал, захлюпал внутри, и тут только вспомнил, что сегодня не завтракал и не обедал. Поел колбасы с хлебом и брынзы, выпил стакан лимонада. Знакомые лица не глядели на него, и он не глядел ни на кого в отдельности, только охватывал взглядом всю эту комнату с желтыми шторами, кровать в углу под бесцветным покрывалом, телевизор в другом углу. Все это были вещи мастера Николая Павловича, здесь он спал многие годы, до того дня, как уйти в больницу, здесь смотрел "Кабачок 13 стульев", хлебал щи за этим самым столом.

Женщина тихо плакала, и Егоров ей указал громко:

— Не плачь, Маша, чего уж теперь.

Кирилл ни с кем не попрощался, выбежал на улицу. Он улыбался своему новому состоянию, чувствуя, каким шероховатым сделался во рту язык.

Было светло от множества фонарей. Над Москвой сгущался зеленоватый дым, и в воздухе порхал комариный звон.

Он добрел до автоматной будки и позвонил Алене Борисоглебской.

4

— Привет! — сказал он. — Как поживаешь?

— Кирилл! — крикнул ее далекий голос. — Ты все-таки не забыл.

— А чего? Дай, думаю, позвоню.

— Кирюша, милый, — перебила его Алена, — что же ты так пропал и пропал. Ты ведь здоров?

— Я здоров, — ответил Кирилл. — А мастер умер.

— Ах, беда, — тихонько шепнула Алена. — Я ведь не знала его.

Кирилл смутно почувствовал, как что-то ядовито-горючее разливается у него под кожей. Он с лютой силой сжал пальцами трубку, но она не поддалась, железная. Отчаяние и стыд охватили его.

— Что ты молчишь?! — чутко говорила Алена. — Ты слышишь? Не молчи. Слышишь, Кирилл? Не плачь.

— Я не плачу, — смиряя голос, ответил Воробьев. Поток слов, давно приготовленных, давил глотку. — А надо бы заплакать. Я ничтожество перед ним, Алена. И не умею без тебя прожить. Но это пройдет. Вот мастер не вернется. Мне за мастером легко было стоять, а теперь как. А когда родители умрут — как?

Он замолчал и подумал — КАК? Вопрос этот вырос до неба, сверкнул и потух.

Спазмы душили его, и опять мир стал нереален, великая тяжесть давила виски.

— До свиданья, Алена, — сказал он как мог спокойно. — Премного благодарен за внимание. Прощай!

— Приезжай немедленно, — ответила Алена, — слышишь, самовлюбленный мальчишка.

— Прямо к тебе?

— А к кому же еще?

Он повесил трубку.

Жалеет, подумал Кирилл Воробьев. Из жалости юная художница протягивает ему дружескую руку.

"Я не поеду, — сказал он себе. — Никуда ни к кому не поеду".

Кирилл не был готов к любви, она сшибла его с ног. Алена в своей светелке лежала, уткнувшись горящим лицом в подушку, и ни о чем не думала.

Нет, она думала о том, что скоро пятый курс, потом защита диплома, и ни к чему ей связывать себя так крепко. Но это были смешные веселые мысли. Хотелось хохотать, скакать по квартире, убежать в лес, опрокинуть на ковер Веру Петровну и душить ее долгими благодарными поцелуями.

Потом она услышала звонок, вздрогнула и повернулась лицом к окну…

1969

Рассказы

Комариное лето

Лежал ночью, сна не было, пытался помечтать о чем-нибудь приятном. Пустое занятие. Вообще пустое, а по ночам особенно. Опасное даже. Впрочем, когда-то мне это удавалось…

Весь июнь и начало августа стояла небывалая для этих мест жара. Дни плавились, истекали жаром, как блины, а ночи были полны густого комариного звона.