— Старый конь борозды не портит. — И Сулейман-абзы, оглянувшись предварительно по сторонам, спросил, понизив голос: — Ты больше не видел моего непутевого?

— Нет, не видел. Похоже, что и на собрание не придет, Сулейман-абзы.

— Пусть попробует! На аркане приволоку, трактором!..

Гаязов прошел к Матвею Яковлевичу и его поздравил с переходом на новое место.

— За это спасибо. Только некоторые, по-моему, с прохладцей смотрят на это дело. Не обращают внимания на качество… Пройдите-ка вон туда, полюбопытствуйте, как Файзуллин укрепил свой станок. Через неделю снова потребуется ремонт. Я взгреть-то его взгрел, да он нахлобучил мне шапку на лоб: очень, дескать, много берешь на себя.

Акчурин тут же занес фамилию Файзуллина в блокнот.

Лиза Самарина со своим громоздким сверлильным станком осталась на старом месте. Но все вокруг нее изменилось, и потому казалось, что ее станок тоже выстроен в ряд с другими.

Гаязов, еще когда пробежал глазами «Молнии», порадовался за нее.

— Елизавета Федоровна, а вы разве не переезжаете?

— Нет, товарищ Гаязов. Наше начальство — умное, учло, что женщине не под силу перетащить эдакого верзилу, и запланировало оставить его на старом месте. А я не стала возражать.

Когда Гаязов вернулся в партком, к нему в кабинет, комкая в руках шапку, вошел вахтер Айнулла.

— Можно, товарищ парторг?

— Заходите, заходите, Айнулла-бабай.

— Хоть я сам и не партийный, но сердце мое партийное, товарищ Гаязов. Потому и пришел к тебе, — сказал он, присаживаясь на предложенный Гаязовым стул. — Все о нем же, о проклятом…

Гаязов уже знал о неприятном случае, который произошел на заводе ночью. Пришлось задержать шофера Гайнутдинова, — он пытался вывезти печные плиты, спрятав их под запасные части, на которые у него имелся пропуск. Задержал его вахтер Айнулла.

— Гайнутдинова, товарищ Гаязов, сопровождал сам Хисами Ихсанов, у меня большое подозрение на этого человека. На честно заработанную копейку человек не расползается вширь, как свиная туша. О Хисами калякаю… да… И неспроста, по-моему, он за собой, что теленка-сосунка, таскает этого полоумного Аллахияра. Надо мало-мало проверку сделать. — И, помолчав, добавил: — Беда, нет у меня доказательств, а то бы давно за воротник приволок сюда этого Хисами. А раз нет прямых улик, приходится давать лишь сигнал. И раньше мы сигнал давали. Я член профсоюза и потому первым долгом давал такие сигналы Пантелею Лукьянычу, да, видать, без толку.

Старик вахтер уже направился было к двери, но вспомнил, что сказал, да не все, и вернулся.

— Тот дьявол чуть не провел ведь меня. Смотрю, считаю, все правильно, как в пропуске указано. А они плитки-то на пол кузова разложили. Плитки-то плоские. А сверху еще листами бумаги прикрыли. Не токмо что ночью — днем не заметишь.

«Если бы мы прислушивались к сигналам таких маленьких людей, как Айнулла-бабай, сколько бы промахов не допустили…» — подумал Гаязов и вызвал Пантелея Лукьяновича.

Уезжая с каким-то шарлатаном и спекулянтом, бросая дом, мужа, детей, Идмас не чувствовала ни колебаний, ни мук совести. Будто невидимые руки подхватили ее и несли по воздуху, как унесли только что два ее больших чемодана. Ни одна жилочка в ней не дрогнула, когда она собственноручно заперла в пустой комнате своего малыша.

Убегающая вдаль дорога сверкала. Куда звала, куда вела она Идмас? Отныне порваны все нити, связывающие ее с прошлым. Теперь она снова свободна, как в девичьи годы… Автомобиль полетел на полной скорости. Прохладный ветер врывался из приоткрытого окна, играя белым султаном на шляпке Идмас и завитками волос у розового уха.

Идмас хотелось бы вечно жить так вот бездумно, точно плывя где-то между небом и землей. Но это было невозможно, и Идмас капризно подумала: «Почему человек не живет только данной минутой? Зачем навязывает себе прошлое и будущее? — Скривив красивые губы, она улыбнулась. — Ну, теперь распустят тысячу сплетен: «Сбежала… Бросила мужа и детей…» И пусть их сплетничают! Разве я не имею права пожить наконец для себя? Много ли видела я счастья с двумя горбатыми? Утром вставай и беги на завод, вечером возвращайся на кухню… Нечего сказать, веселая жизнь. Ни сильных переживаний, ни тайных встреч, ни расставаний — ничего. Никаких головокружительных приключений! И настоящих поклонников-то нет. Все боятся своих ревнивых жен, только глазами готовы съесть тебя. Ах, если бы мужчины из-за красивых женщин дрались на шпагах, как прежде! Нет, нет, перевелись мужчины-рыцари, кавалеры…»

Странно, Идмас, решившись уехать с Рауфом, почти не думала о нем. Для нее вполне достаточно было того, что он обещал ей заманчивую, беспечную столичную жизнь, и Идмас без раздумий, очертя голову согласилась. Были, конечно, и еще причины для побега. Аван не простит ей прямой измены, как простил случай с Назировым, и прогонит с детьми. А Идмас вовсе не хотелось связывать себя семьей. Она чувствовала, что попалась в расставленные Рауфом сети. Она исполняла его маленькие невинные просьбы, получая за это подарки, которые ей и во сне не снились.

Идмас, хотя и не чувствовала за собой никакой вины, порядком струхнула, зная подлую натуру Шамсии, когда подругу вызвали в милицию. Особенно оробела она, когда следом вызвали в милицию и ее. Тогда-то и покатилась Идмас вниз, как катится с горы камень, — пошла на все условия Рауфа.

Войдя в его квартиру, — Идмас уже бывала здесь, — она села в ожидании у окна. Рауф обещал быть через два часа. В половине третьего отходил поезд.

Вдруг через двойные стекла донеслись глухие звуки похоронного марша. Идмас выглянула на улицу, но тут же отвернулась. Несли покойника.

Суеверная Идмас встревожилась. «Покойник на пути… Господи, что-то будет… Неужели эта дотошная Тамара догадалась о чем-нибудь и предупредила Авана». Идмас напряженно стала ждать стука в дверь. Ей уже чудилось, как в дверь врывается Аван с налитыми кровью глазами и своими длинными руками душит Идмас, как мавр Дездемону.

Прошли условленные два часа, а Рауфа все не было.

«Почему запаздывает?.. Не бросил ли уже меня, оставив в дураках!..» Нервно кусая губы, Идмас металась по комнате. Кинулась на диван. На несколько минут притихла. Опять вскочила, подбежала к окну, посмотрела вниз — на улице было пусто; приложилась ухом к двери — ни звука. Стояла такая тишина, будто это был не жилой дом, а тюрьма, и Идмас сидела в ней совсем одна.

«Ах! — вздохнула она, топнув ногой. — Неужели… О, боже… Вот ужас!»

Она опять бросилась на диван. Не села, а с какой-то истерической силой бросила на диван свое тело. Но ничто не могло успокоить ее. До отхода поезда оставалось двадцать пять минут. Если через десять минут не придет…

Как зверек, угодивший в клетку, заметалась Идмас по комнате. Подставила к окну стул и, встав на него, выглянула на улицу. И вдруг, почувствовав, что совершенно обессилела от волнения, свалилась на стул и, закрыв лицо руками, разрыдалась.

Почему она плакала? От обиды, от позора?.. Оттого ли, что поняла в последнюю минуту, на какой страшный путь встала? Проснулось ли на мгновение в ней материнское чувство?.. Или все это вместе навалилось на нее и заставило наконец содрогнуться?

В дверь постучали. Идмас вскочила, словно ее подбросило пружиной, и первое, что ей пришло в голову: «Зачем плакала… Лицо небось стало как старая подошва». На цыпочках она подбежала к зеркалу. И вправду подурнела. Быстро привела себя в порядок, подпудрилась, обнажила в искусственной улыбке мелкие, ровные зубы. После чего повернула ключ и мгновенно отпрянула к трюмо.

— Кто там? Войдите, — сказала она и, заложив маленькие руки назад, замерла возле столика трюмо.

Но вошел не Рауф, а незнакомый человек в черной велюровой шляпе, который давеча привез сюда Идмас.

Осмотревшись по сторонам, он спросил:

— Разве Рауф не вернулся еще?

— А разве вы не вместе были? — ответила Идмас вопросом на вопрос.

Оба умолкли, недоумевая.