В перерыве Сулейман поделился с Матвеем Яковлевичем пришедшей ему мыслью — взять Назирова с собой на охоту.

— Как по-твоему, га?

Прежде чем ответить, Матвей Яковлевич несколько раз перевел глаза с Сулеймана на Ольгу Александровну и обратно. «Хоть у тебя две головы, Сулейман Уразметович, а все же это затея не твоя», — словно говорила его лукавая усмешка.

Тут же отыскали Назирова. Он как ребенок обрадовался предложению стариков.

— Вот спасибо… Обязательно пойду!.. — оживился он. — У Алеши Сидорина есть прекрасное охотничье ружье. Даст без всякого.

К Погорельцевым подошла Лиза Самарина. Она была приодета, лицо веселое, глаза блестят совсем как в дни молодости. Самарина поблагодарила их за подарки детям. Ее не было дома, когда они приходили.

— Дети от радости голову потеряли… Старший даже подержать не позволяет свои инструменты. «Я тебе, мама, шкаф сделаю», — говорит.

— Я еще, когда в самый первый раз зашел к вам, заметил — любит мастерить парнишка. Больно ловко держал он перочинный ножик… — сказал Матвей Яковлевич.

— Еще Гульчиру с Сашей найти надо, поблагодарить, — не скрывая своей радости, продолжала Самарина. — Сколько подарков нанесли от комсомола, что я даже поплакала на радостях. Давно не было в нашей семье такого веселья.

Прозвенел звонок, оповещая о конце перерыва. Начался концерт.

В зале стоял непрерывный хохот, когда на сцену вышли «машинные доктора» — Карим с Басыром — и стали изображать одного за другим рабочих механического цеха. Сулейман смеялся до слез, когда они начали представлять его беседующим с Погорельцевым: как он то выбрасывает руки вперед, то заводит назад, шлепает тыльной стороной правой руки по ладони левой, как ходит, выпятив грудь, — ну точь-в-точь Сулейман. Даже ноги, похоже, такие же…

Но вот, засунув обе руки в карманы, на сцену вразвалку вышел человек. Остановился посредине и, задрав голову, тихо засвистел.

— Аухадиев! — пронеслось по залу.

Кое-кто уже оглядывался по сторонам, — здесь ли он сам. Затеет еще скандал, с него станется.

Кончив насвистывать, «Аухадиев» вынул из кармана бутылку, опустошил ее и, хрюкая наподобие свиньи, на четвереньках уполз со сцепы.

Зал наполнился веселыми криками, смехом, аплодисментами.

После Карима с Басыром на сцену вышла Гульчира. Аккомпанировал ей Гена Антонов. Подняв крышку рояля и положив руки на клавиши, он притих, подняв влюбленные глаза на Гульчиру. Наконец та едва заметным движением наклонила голову. Пальцы Гены коснулись клавишей, и зазвучал первый аккорд. Гульчира не без умысла согласилась, чтобы он аккомпанировал ей, — хотелось помучить Назирова.

Пока она пела, Ольга Александровна тайком наблюдала за Назировым.

Пряча побледневшее лицо, он уткнулся лбом в спинку стула.

Когда Идмас узнала, что «этот сумасшедший старик Сулейман утащил» с собой на охоту Назирова, она ударилась в панику: рухнули ее планы… Сулейман либо сделает Назирова своим зятем, либо подстрелит его.

Перед глазами Идмас вставали картины одна ужасней другой. Она ругала себя за медлительность, робость, нерешительность. Бушевала. Плакала… О муже, о детях она и думать забыла. Бросив на попечение горбуньи Хадисы приехавшего в гости отца, она побежала к Шамсии. Влетев в дверь, она кинулась ей на шею и зарыдала.

Перепугавшаяся насмерть Шамсия, узнав причину истерики, сухо отрезала:

— Не строй из себя дурочку, Идмас.

Идмас с ужасом взглянула на нее. Этот старый Зонтик, эта откормленная на убой индюшка смеет так говорить с ней. Издевается над ее чувствами. Может, мечтает еще и Азата отнять у нее, ведьма!

Идмас готова была в ту минуту вцепиться в ярко-желтые, как крылья попугая, крашеные локоны подруги. Глаза ее метали искры. Ноздри трепетали. Она задыхалась от ярости. А Шамсия спокойно стояла против нее, продолжая насмешливо кривить рот. Ее взгляд как бы говорил Идмас: «Что, не обошлась без меня? Прибежала-таки! Мне ведь все известно, все сплетни на мой счет. Ну, да я на тебя не сержусь. Дивлюсь только твоей глупости. Кого убедили эти нелепые сплетни? Ну, дала пищу языкам, да надолго ли? Давно все стихло. Не поверили… А я вот припасла такое — сразу свалит с ног и тебя и Назирова. Но пока держу про себя. Не пригодилось бы для дела покрупнее…»

Идмас, хорошо знавшая, на какое коварство способна Шамсия, чувствуя свое бессилие перед ней, все больше съеживалась под ее холодным взглядом.

— Сулейман горяч, но не так глуп, как ты, — сказала Шамсия ядовито. — Зачем ему стрелять в человека. Разве нет в лесу медведей и волков?

Шамсия прекрасно понимала, что Идмас сама не верит своей выдумке. Дурит просто. Жаждет острых переживаний. Когда на нее нападает такой стих, она в состоянии бог знает чего натворить. Зная эту слабость Идмас, Шамсия решила воспользоваться ею.

— Ну нет, милая, — протянула она с какой-то злобной вкрадчивостью, — ты боишься не того, что убьют Азата, а того, что помирят его с Гульчирой. По-моему, Сулейман уже помирил их. Наверняка!..

— Ах! — вскрикнула Идмас и повалилась на диван. Но через секунду вскочила и, подбежав к Шамсии, бросилась перед ней на колени. — Шамсия-апа, дорогая, что мне делать, научи! — молила она. — Ты ведь можешь. Всю жизнь помнить буду… Вот бриллиантовое колечко, — дрожа, стянула она с пальца кольцо. — На, возьми… Возьми, Шамсия-апа, милая, дорогая! — Нащупав мизинец Шамсии, она пыталась надеть на него кольцо. — Золотые часы свои не пожалею, только сделай Азата моим! Зачем так смотришь на меня? Не веришь?.. Когда же я тебя обманывала, Шамсия-апа, дорогая…

Шамсия снизошла наконец к мольбам и, погладив ее по голове своей пухлой рукой, принялась внушать:

— Ты, милая, сама виновата. Тут же, как испортила им отношения, надо было действовать, не давать Азату возможности опомниться. То, что человек натворит сгоряча за минуту, поостыв, не сделает и за месяц. Ты побывала у Назирова дома?.. Чего таращишь глаза? Он же один живет. Оденься получше и иди. Влюбленные всегда так делают. Вон жена директора магазина…

— Нет, нет! — Идмас вздрогнула, сжав в ужасе руками щеки. — Я не могу. Моя совесть… Моя честь…

— Фи, — скривила крашеные губы Шамсия. — Будешь мямлить, не видать тебе Азата… Счастье даром никому не дается. Хочешь быть счастливой, забудь про совесть, про честь. На что они тебе? Воображаешь, если будешь носиться со своей честью да совестью, тебе счастье на блюде поднесут? Фи!..

Поглядывая на белую, жирную, в складках шею Шамсии, Идмас сказала:

— Нет, нет, пожалуйста, не говори мне таких слов. Не смогу я, Шамсия-апа. Ведь я замужем… Я приглашу его к тебе… Только чтоб поговорить. Не противься, прошу тебя… Я отблагодарю. Пылью буду стлаться под твоими ногами…

— Э, нет, милая, что у меня, дом свиданий? — отпрянула Шамсия от подруги. — Что люди станут говорить, если узнают. Нет, нет, не могу… Еще накличешь беду на мою вдовью голову. И так уж бог знает что говорят. Чужой рот решетом не закроешь. Сколько плели… Да и потом, Назиров ко мне не придет. Просила совета — я дала совет. А насчет чего другого — не обессудь…

Сорвав с груди брошку, Идмас сунула ее в теплую, мягкую, как тесто, ладонь Шамсии. Жирные пальцы, точно рак клешнями, захватили брошь.

— Так и быть, ради тебя возьму на свою душу грех, — сказала Шамсия и, притворно вздохнув, утерла глаза ладонью. На мизинце блеснуло колечко Идмас. — Только смотри, милая, будь осторожна. За Азатом следят неотступно. Особенно берегись Надежды Николаевны. Она, будто по найму, взялась работать на Гульчиру.

— У-у, на куски бы ее разорвала, — сжала маленькие кулаки Идмас. — Всякий раз, как покажусь у Азата в конторке, так и пялит на меня глаза. И столько в них издевки!..

— Пусть ее поглядывает. Как бы она твоему мужу не наябедничала…

— А будет очень уж забываться, я ей напомню, кто она такая!.. И кто у нее муж!.. Знаю, как с ней расправиться.

— Я тебе дам один адрес: улица Кривая, дом двадцать четыре… — прошептала Шамсия. — Пригласишь Назирова туда. Там живет одинокая женщина и с ней глухая девочка. Когда ты придешь, они уйдут…