«Убил, старый дьявол!» У Муртазина даже спина взмокла.

А Сулейман закусил удила.

— Ладно, пусть к нам не пожаловал — ни проведать, ни на роди´ны. Не такое большое дело. Свои люди — сочтемся. Не сочтемся, так воевать будем. А вот что обидел Матвея Яковлича с Ольгой Александровной, этого, зять, тебе никак нельзя простить, — стукнул он кулаком по столу. — Да, никак!.. К нам ты, я понимаю, почему не ходишь. Боишься, обвинят в семейственности. К тому же и обиду какую, может, держишь на нас. А к Матвею Яковличу почему?.. Или тоже боишься обвинений в семейственности, га?.. Да, чин у тебя, зять, большой, а сам ты мелок! Сердись не сердись, хоть лопни со зла, а правду скажу. Потому что, если не скажу всей правды, — не заживет душевная рана ни у стариков, ни у меня, ни у тебя. А кому это нужно? Никому! На донышке еще осталась малость какая-то. Давайте-ка глотнем проклятой шайтан-воды, чтобы иссохли последние корни этой раны. Как? Можно, товарищ секретарь?

— Можно, — улыбнулся Гаязов.

— А коли можно — аминь!

Поглядывая то на обильно заставленный закусками стол, то на круглые стенные часы, Ильшат ждала мужа с гостями. И недоумевала. Хасан звонил в шестом часу, сейчас семь, восьмой пошел, а их все нет.

Хоть бы сказал по крайней мере, кого привезет. Стол-то хозяйке приходится готовить, сообразуясь с гостями. Но Хасан не имел привычки предупреждать заранее, кто будет. А попробуешь спросить — сердится: не все ли тебе равно? Всю жизнь так-то вот. Ни разу не позвали гостей, заранее договорившись, приготовившись. Иногда месяцами никто не заходит. А то вдруг зазвенит телефон в десять-одиннадцать вечера: «Готовься, сейчас гостя привезу». Ильшат уже привыкла, что должна быть в любой момент готова к подобному неожиданному звонку. Попробуй только пикнуть: «Почему заранее не сказал? Мне нечем угощать гостя», — Хасан всю душу из тебя вытрясет. Всякий раз в таких случаях дома поднималась такая суета — настоящее светопреставление. И когда наконец часа в два-три ночи гость уезжал, Ильшат сидела минут десять — пятнадцать в полном изнеможении, не в состоянии шевельнуть ни рукой, ни ногой. В такие моменты хотелось плакать от жалости к себе, от возмущения собственным безволием.

Вот уже и девятый час пошел, а Хасана все нет. Кто же он, этот несговорчивый гость?

Оленья голова невесело глядела из-под потолка своими стеклянными глазами на дорогие сервизные тарелки, прикрытые белыми шелковыми салфетками, на маленькие хрустальные графинчики с винами и ликерами, на голубовато-розовые фарфоровые вазы с яблоками.

Потеряв терпение, Ильшат вышла на кухню, проверить, не остыли ли пироги, перемечи.

Пришел Альберт. Молча разделся и ушел к себе. Ильшат давно чувствовала, что с сыном творится что-то неладное. «Неужели опять начинается то же, что было в Москве?» — с тревогой подумала она и решила сейчас же, немедленно поговорить с сыном.

Альберт успел скинуть пиджак. Он стоял, прислонившись к оконному косяку. Несоразмерно большая голова на тонкой шее, бледное лицо. Услышав шаги матери, он бросил на нее через плечо рассеянный взгляд и снова повернулся к окну, по-видимому наблюдая за кем-то.

— Альберт, — окликнула Ильшат сухо и требовательно, — мне нужно поговорить с тобой. Ты опять точно больной бродишь. Что с тобой?

Альберт нетерпеливо кусал губы, молчал.

— Я мать тебе, я должна все знать! Я не хочу, чтоб повторилась московская история.

Молчание.

Ильшат не сводила глаз с сына.

— Я жду, Альберт.

Альберт, отойдя от окна, снял со стены скрипку и резко провел смычком по струнам, исторгнув из нее визгливые дикие звуки, болью отдавшиеся в зубах.

Ильшат, не сморгнув, продолжала смотреть на сына. Наконец, не выдержав пристального взгляда, Альберт с сердцем швырнул скрипку на кровать и раздраженно повернулся к матери.

— Что тебе нужно?

— Жду!

— Чего? Ну, ушел с лекции… Профессор мычит коровой, слова не разберешь… И вообще… надоело! Каждый день одно и то же, одно и то же…

— И это все?

— Ясно, все.

«Лжет ведь и глазом не сморгнет!.. — У Ильшат сердце захолонуло. — Что скажет Хасан? И в тот раз ведь ее обвинил: одного, дескать, ребенка и то не сумела воспитать!» А когда заикнулась Ильшат о том, что надо бы наведаться в комсомольскую организацию, в лицо Хасану кровь ударила. «Хочешь опозорить меня? — багровея, закричал он. — Нет, сора из избы выносить не позволю!» И обещал сам поговорить с Альбертом. А поговорив, успокоился на том, что отправил Альберта в Казань.

Наконец Хасан вернулся. Ильшат выбежала навстречу и, увидев, что он один, удивилась:

— А где же гости?

Хасан, не отвечая, разделся и прошел в залу. Взглянув на мужа, Ильшат тотчас по лицу догадалась, что он сильно не в духе. Но ей сейчас было не до него.

— А я ждала… Сколько хлопот было.

— Ну и что, если ждала? От спешных дел, что ли, оторвали тебя? — буркнул он грубо.

Оскорбленная Ильшат сделала вид, что не расслышала.

— Умойся и садись поешь.

— Спасибо, — едко усмехнулся Хасан. — Без тебя наугощали досыта…

— О ком ты это?

— Еще спрашиваешь! Сговорились небось.

— Хасан, что за намеки!.. О чем ты, не понимаю, — обиженно взмолилась Ильшат.

Муртазин, выхватив у жены полотенце, пошел мыть руки. От смуглого лица Ильшат отлила кровь. Молча приготовляла она на краешке стола ужин мужу. Увидев, как дрожат у жены руки, Хасан понял, что ее мучит еще что-то, помимо обиды на него, но и не подумал поинтересоваться, что именно.

— Что ты, что твой отец — все вы, Уразметовы, на один лад. Готовы голову с меня снять. — И он, скомкав, бросил на стол салфетку. — Но запомните — я не из тех, что гнутся на ветру.

— Ах, Хасан, Хасан, — сказала Ильшат с болью. — Разве отец может желать тебе чего-нибудь, кроме добра? Он горяч, несдержан, — это верно, но он благороднейшая душа. Настоящий человек…

— Ну, завела свою песню. Только и есть на свете настоящие люди что Уразметовы. Одни они хороши. Что-то я от этой вашей доброты готов в петлю головой. Твоему отцу — спокойствие дочери и зятя дороже или спокойствие закадычного дружка? Ишь адвокат какой выискался!

Ильшат с трудом выдавила из себя:

— Ты у Матвея Яковлевича был? Их хотел в гости привести?

Хасан, тяжело дыша, метался по комнате.

— Я одному поражаюсь — до чего коротка память у человека, — продолжал он, не отвечая жене. — Забыл твой отец, как опозорил его в свое время этот милейший Матвей Яковлевич?..

Ильшат поняла, на что намекал Хасан. Когда Ильшат была еще девушкой, отца судил товарищеский суд: загуляв на чьей-то свадьбе, он два дня не выходил на работу. Председательствовал на суде Погорельцев. Он так песочил на суде Сулеймана, что тот долгое время после того не смел поднять глаза на людей.

— У вас в семье не понимают, что такое уважение к человеку, не знаете вы ни жалости, ни любви, ни настоящей привязанности. Семья дикарей каких-то…

Услышав это, Ильшат покачнулась, тяжело осела на стул и так, уткнувшись лицом в спинку, замерла на несколько минут. Она не плакала, нет, но ей оттого было только больнее. Потом, точно вдруг опомнившись, встала и, посмотрев измученными глазами на мужа, проговорила, часто дыша:

— Я сейчас ухожу. У меня нет сил продолжать подобный разговор. Пообещай хоть по крайней мере серьезно поговорить с Альбертом. Он опять за старое взялся. Уходит с лекций… Сегодня пришел домой выпивши.

— Что?! — взревел Муртазин, вскочив с места.

Но Ильшат уже не было в комнате. Послышался шум захлопнувшейся наружной двери.

И до того случались между ними стычки, кончавшиеся взаимными оскорблениями, приводившими к длительным ссорам. Но не было еще случая, чтобы Ильшат оставила дом.

Улица тонула во мраке, и все же на белом снегу ясно были видны следы машины, на которой вернулся Хасан.

Ильшат пошла по тротуару. Но, пройдя немного, остановилась перевести дыхание. В свободное пространство между двумя каменными домами виднелись низкие, необычного вида заводские трубы. В их жерлах полыхало похожее на гигантские факелы пламя. Ветер клонил его то в одну, то в другую сторону, как бы силясь сорвать с труб и унести с собой.