— Спасибо, милые, тысячу раз спасибо, что осчастливили своим присутствием наш праздник, — повторял он, низко кланяясь гостям.

Он справлял свою «серебряную свадьбу», хотя у татар и нет такого обычая.

— Ну, дай боже тишь да гладь. — И Хисами поднял рюмку.

— Да, да, тишь да гладь, — подняли гости тонконогие рюмки.

Лишь Аллахияр Худайбердин, сидевший на дальнем краю стола, у дверей, не глядя ни на кого, дико, словно бык, рявкнул:

— Горько!

Кто-то поддержал его. Посмотрев краешком глаза, кто аплодирует, Хисами приторно улыбнулся, как бы говоря — готов к вашим услугам, и наклонился к жене.

Рядом со своим тучным мужем худощавая женщина с разинутым, как у подавившейся курицы, ртом походила на сухое дерево. Мужчина в черной тюбетейке, сидевший по другую сторону стола, приложив ладонь ко рту, что-то шепнул своей пухленькой, как пышка, жене. Она, собрав губы бантиком, ответила:

— Не хуже борзой гоняет по магазинам, за день раз пять, наверное, обежит город.

Среди званых сидели Шамсия Зонтик и Идмас Акчурина, успевшие помириться.

— Как можно целовать такую дохлятину, — прошептала Идмас на ухо Шамсии и недобро рассмеялась. В этом «обществе» она считала себя самой красивой женщиной.

К этому вечеру Идмас готовилась давно, рисовала себе, как придет сюда вместе с Назировым. Ну до чего же он глуп оказался! Идмас трясло от ненависти при одном упоминании его имени. Все помышления отвергнутой красавицы сводились теперь к одному: достойно отомстить ненавистному зазнайке. Когда Аван однажды вернулся пьяным, Идмас поняла — ему все известно. Кинувшись с перепугу в ноги мужу, она взмолилась о прощении, сыпала, как в бреду, первыми попавшимися словами. Аван, ворочая белками и растопырив пальцы, пошел на нее. Она, пронзительно взвизгнув, отступила: «Еще убьет…» Но Аван, остановившись посреди комнаты, дико захохотал, крича:

— Вон! Вон из моего дома!

Идмас поняла, что теперь надо навеки расстаться с мыслью, что Авана можно хоть сколько-нибудь запугать прежними угрозами уйти из дому. И Идмас опять бросилась к Шамсии, не поскупилась на дорогие подарки, умоляя «спасти» ее. Шамсия вначале ничего слушать не хотела. Но незадолго до вечера под большим секретом сообщила Идмас:

— Познакомлю тебя, милая, с изумительным мужчиной. Красив, богат, солидное положение. Счастье тебе само в руки идет.

Поначалу вечер совсем не понравился Идмас. Шамсия обещала, что соберутся «порядочные люди». А куда она попала?.. Какие-то казанские мещане, спекулянты да их ревнивые жены. Сидят, поджав губы, и небось перемывают ей косточки — слишком модное платье, слишком яркая косметика. Мужчины, те в упор, бесстыже разглядывают Идмас. Все это она оценила одним беглым взглядом.

«Ну, так я покажу им, если на то пошло…» И Идмас стала кокетничать направо и налево.

Мужчины, только что сидевшие чинно и спокойно, вдруг оживились. Из этого Идмас заключила, что стрелы ее очарования достигают цели.

И все же это было не то, чего жаждала Идмас. Она уже успела обратить внимание на одинокого брюнета с густыми бровями вразлет и сверкающей нафиксатуаренной головой.

— Этот? — шепотом спросила Идмас у Шамсии.

— Этот, — подтвердила Шамсия. — Профессор, кажется, не то академик.

Чернобровый оказался мужчиной деликатным: не глушил водку, как другие, не оборачивался на Аллахияра, который после каждого тоста орал «горько!», и явно оказывал Идмас преимущественное внимание. Предлагал соседке по столу то одно, то другое и даже принес из кухни мороженое для нее и Шамсии.

— Ах, Рауф Ситдикович, где вы научились так тонко угадывать женские желания? Изумительно!

Едва заметно поведя черными бровями, Рауф томно улыбнулся.

— Это комплимент мне, Идмас-ханум. Спасибо. Поверьте, для вас я готов всю жизнь делать приятное.

Откинув голову, Идмас рассмеялась заливистым, звонким смехом. И, оглянувшись по сторонам, довольная, что привлекла внимание мужчин, заулыбалась ярко накрашенным, похожим на пунцовый цветок ртом.

С каждой минутой Идмас все сильнее охватывало шальное желание непременно перессорить этих наглецов с их женами и вскружить «академику» голову.

Рауф угощал ее конфетами, шоколадом, мандаринами. Корку мандаринов он сперва надрезал, потом отдирал ее такими лепестками раскрывавшейся розы и лишь тогда преподносил Идмас.

Гости уже успели порядком захмелеть. Речи и песни, вперебивку по-татарски и по-русски, обрывались на полуслове. Кто-то лез целоваться с соседями.

— Милый, люблю я тебя, агла… агла-этдин-абзы, ей-ей. Провалиться мне на этом месте, люблю, голову готов сунуть за тебя в каменный мешок. Нужно — тонну, две… хоть вагон… Не сам наживал, а отцовское, так сказать, не жалко, бери, бери, сколько душе угодно.

Когда сосед попытался ладонью прикрыть рот не в меру разболтавшемуся говоруну, тот еще сильнее заорал:

— Не затыка-ай мне рот, агла-этдин-абзы… Ты кто такой? Мы одного поля ягода. Честное слово, и так… хватает… затыкателей… ртов…

Аллахияр Худайбердин, сидевший у самых дверей, привалившись грудью к столу, повторял, хотя его уже никто не слушал:

— Горько! Горько!

С каждым его выкриком женщины помоложе испуганно жались к своим мужьям.

— И зачем только посадили этого идиота за стол? — шептались женщины. — Ему место в сумасшедшем доме.

— Тсс! Знаете, кто он такой?

— Кто?

— Младший сын бывшего казанского миллионера Худайбердина.

— Этот идиот?

— Тсс!

Аллахияр поднял голову, вытаращил мутные глаза, — не то расслышал, о чем шептались, не то просто так. Губы, щеки у него блестели от гусиного жира.

— Горько! — рявкнул он и, оскалив зубы, расхохотался. Дикий смех сменился шалой песней:

Аллахияра увели, и сразу стало как-то тихо. Остановилась и пластинка.

— Если не затруднит, принесли бы дамам лимонаду, — сказал Рауф хозяину дома, который не отходил от него.

— Сию минуту. — Хисами заспешил на кухню.

— Сам не догадается, пока не напомнишь, — сказал Рауф Идмас.

— С таким кавалером не заскучаешь.

— Смотрите, не приревновал бы муж, — отшутился Рауф.

— Фи, — сделала гримасу Идмас, явно подражая Шамсии. — Он не умеет.

— Ни за что не поверю, чтобы у такой красивой ханум муж был грубиян. Вы просто клевещете на него. Я слышал о товарище Акчурине, что он солидный инженер.

— Нет, нет, не говорите. Помогает разным мальчишкам завоевывать славу. Все расчеты, все чертежи делает за них.

— Значит, ваш муж очень скромный человек. А скромность, говорят, украшает человека.

— Это все пустые слова, Рауф Ситдикович. Ведь хочется пожить по-людски. Жизнь дважды не дается. А дни проходят быстролетно, текут, как вода. Иногда подумаешь — и сердце заноет: что наша жизнь? Утром вставай и беги на работу, вечером думай о том, как бы не проспать утром. Дни пролетают бесследно, и счастья не видишь. Светлым будущим утешайся!.. А может, мне не суждено его увидеть, может, я сегодня хочу жить, сейчас!..

Рауф вкрадчиво улыбнулся.

— Помнится, я где-то читал изречение: «Жить нужно сегодняшним днем, вчерашний и завтрашний день не имеют никакого значения в земном календаре».

— А я считала, что я одна так думаю, — обрадовалась Идмас.

— Нет, это умная и очень древняя философия, философия тех, кто знает, что жизнь дана для наслаждения, Идмас-ханум, — сказал Рауф и вдруг спросил: — На пианино играете?

— Вы, кажется, за один вечер успели узнать все мои слабости. Это уж слишком, — пригрозила пальцем Идмас.

— Вы такая искусная актриса, что не только за один вечер, за тысячу вечеров не познаешь вас, всего богатства оттенков вашей натуры. В вас есть что-то от большого драгоценного камня. Каждая грань — новые переливы.