Муртазин говорил как будто спокойно, ровным тоном. Только ноздри у него чуть трепетали да глубоко посаженные карие глаза то и дело сердито вспыхивали.

Решение пойти на конфликт с министерством далось Муртазину совсем не легко. Он мучительно размышлял, прежде чем отважиться на прямой отказ выполнить министерское задание по сеялкам. Но, утвердившись окончательно в своем решении, Муртазин уже не мог отступить. Хотя ясно представлял, конечно, что его ожидает, если ему не удастся доказать свою правоту.

У себя дома, отрываясь от справочников, книг и расчетных таблиц, он ходил по комнате, сжимая кулаки, ругался. Ему не хватало воздуха, он открывал форточку и, взлохмаченный, исхудалый, с расстегнутым воротом, неотрывно смотрел в утренний рассвет над Казанью.

И сейчас он напрягал всю свою волю, чтобы не показать, какой ценой ему достается это внешнее спокойствие.

— Так неужели в министерстве этого не знали? — все удивлялся Калюков.

Румянец на его скулах словно пожелтел, выцвел — он тоже понимал, что значит отказаться от министерского задания. Пугало его и молчание парторга. Гаязов сидел, склонив голову, только изредка взглядывая на директора, и трудно было понять, одобряет он его или нет.

С той минуты, как прибыл пакет из министерства, Гаязов понял, что крутой, решительный Муртазин откажется от этих сеялок, и делал все, чтобы удержать директора от опрометчивого шага. И до сих пор Гаязов продолжал считать, что Муртазин не до конца взвесил все последствия, и про себя одобрял простодушные вопросы Калюкова, — они давали повод еще раз оценить все доводы «за» и «против».

— Чему вы так удивляетесь, Пантелей Лукьяныч, — сказал главный инженер, — разве кто-нибудь из министерства приезжал на «Казмаш» и видел его своими глазами? Ведь нет.

— Да, еще вот что, — продолжал Муртазин, откашлявшись и прижимая рукой теплый шарф к горлу, — я приблизительно подсчитал, что получится, если предлагаемые нам сеялки дать Кировоградскому заводу, который и сейчас их выпускает. Он наш годовой план выполнит за… двадцать три дня! А «Казмашу» только для освоения потребуется месяца два. Я не говорю уже о том, что наши сеялки по сравнению с кировоградскими будут вдвое, если не втрое, дороже.

— Для такого крупного завода, как Кировоградский, вероятно, найти эти двадцать три дня не так-то просто, — сказал Гаязов.

— Конечно, не просто, — ответил Муртазин, — но легче, чем ломать «Казмаш», который способен выпускать самые сложные и точные современные машины.

— Кировоградский завод не входит в наше министерство.

— Здесь-то и вся беда, — подхватил Муртазин слова Михаила Михайловича. — Государственные интересы приносятся в жертву ведомственным! Пора уже этому положить конец! — Муртазин стукнул кулаком по столу. — Это самый серьезный тормоз развития нашей промышленности на нынешнем этапе. Ладно, мы отвлеклись, товарищи. Значит, вы одобряете мои соображения?

— Мы-то одобряем, а что там… — Михаил Михайлович покачал белой головой. — Мне приходилось с ними сталкиваться не один раз. Переубедить их… почти невозможно.

Муртазин хмуро помолчал и неожиданно улыбнулся.

— Я не боюсь драки, Михаил Михайлович… Лучше пусть мне башку снимут, чем будут страдать интересы завода.

Пантелей Лукьянович растерянно смотрел то на главного инженера, то на парторга. Ему хотелось крикнуть: «Да одерните вы его, зачем лезть на рожон!» Но он не произнес ни слова.

А Гаязов почувствовал некоторое облегчение. Доводы Муртазина постепенно убедили его. Поначалу ему не совсем было ясно, из каких побуждений делает это Муртазин. Он склонялся все-таки к тому, что Муртазиным двигало тщеславное желание доказать своим московским недоброжелателям, что он себя еще покажет.

Но последние слова директора разрядили ту настороженность, с которой Гаязов все еще относился к Муртазину. Сразу свалилась с души тяжесть, когда он убедился, что Муртазину «Казмаш» уже не безразличен.

Назавтра Муртазин отправился в Москву, договорившись с главным инженером, который оставался на заводе, что вызовут его лишь в случае крайней необходимости.

— Да, с характером человек наш директор, — сказал Михаил Михайлович Гаязову, когда Муртазин уже поднимался на самолет. — И весьма смелый.

— А он правильно поступает, — как бы подытожил долгий спор с самим собой Гаязов.

Два дня от директора не было никаких известий. За эти два дня Гаязов переволновался и за судьбу завода, и за судьбу рабочих. Разговаривая с Назировым, увлеченным предстоящей перестройкой цеха и ничего не подозревавшим о новом заказе — Муртазин строго-настрого запретил пока об этом распространяться, — он не мог подавить в себе все возраставшее смятение.

Однако, как ни старался он преждевременно не тревожить людей, слухи о сеялках уже разошлись по заводу.

В партком стали приходить обеспокоенные рабочие, инженеры. Примчался и Назиров.

— Что же это такое, Зариф-абы? Я слышу от каких-то третьих лиц… Почему скрываете от меня? Какие сеялки? Когда, кто отменил мой проект?

Гаязову ничего не оставалось, как рассказать правду. Но это никого не успокоило. Все ждали возвращения директора. А его все не было. Ни его, ни даже телефонного звонка от него.

Гаязов день-деньской ходил по цехам и до поздней ночи просиживал в парткоме, ожидая телефонного звонка или телеграммы Муртазина. Совсем притихший Пантелей Лукьянович зайдет, покурит, вздохнет, потирая колени.

— Пропал, — повторял он всякий раз одно и то же слово. И трудно было понять, к кому оно относится: к директору или к нему самому.

Неожиданно в парткоме появилась жена Муртазина — Ильшат. Гаязов, правда, мельком уже встречал ее, но, увидав у себя эту полную, цветущую женщину, смешался, покраснел. Ильшат тоже почувствовала на какое-то мгновение неловкость, ее смуглое лицо залилось краской. Выпуклые глаза Зарифа, которые когда-то так волновали Ильшат, пожалуй, не изменились, смотрели на нее, как в дни юности. И невольный вздох слетел с губ Ильшат. Но она не смутилась и, улыбаясь, протянула Гаязову руку.

— Здравствуй, Зариф. — Она старалась, чтобы голос звучал ровно. — Не звонил ли Хасан? Он ведь совсем больной уехал. Как бы не расхворался там.

Гаязов тоже успел овладеть собой, — чуть склонив голову, он пожал руку Ильшат.

— А я хотел вам звонить, узнать, нет ли какой весточки от Хасана Шакировича.

— Не верю, вы скорее всего не решились бы позвонить мне. Вы даже Хасану не звоните домой. Все такой же стеснительный. А я вот пришла…

Гаязов помолчал. Ильшат говорила правду. Он, конечно, не позвонил бы ей на квартиру. Зная теперь довольно близко Муртазина, его тяжелый характер, он старался не давать ни малейшего повода для подозрений. Он почему-то был почти уверен, что Ильшат скрыла от мужа свою первую неудачную любовь. Узнай Муртазин хоть что-нибудь о том, что было между его женой и Гаязовым, он может круто измениться по отношению к парторгу. А от этого прежде всего пострадало бы их общее дело.

Так сидели они, внутренне скованные, возвращаясь мыслью то от настоящего к прошлому, то от прошлого к настоящему.

Ильшат встала.

— Я, Зариф, очень прошу вас: если Хасан позвонит, сообщи то мне. А когда он вернется, приходите в гости. Придете?

Гаязов стеснительно улыбнулся. Ильшат поняла.

— Вы такой же, Зариф, как в молодости.

— Не обижайтесь, пожалуйста, — сказал, еще больше смущаясь, Гаязов.

В открытую дверь, блеснув холодными стеклами пенсне, просунулась голова Вадима Силыча Пояркова. Гаязову показалось, что тот недобро усмехнулся.

Простившись с Ильшат, Гаязов подошел к окну. Со вчерашнего дня погода резко изменилась. Солнце заливало улицу, на тротуарах толпился народ. Гаязов, склонив голову, с жадным любопытством шарил глазами по карнизам ближайших домов, — ему казалось, что сегодня должна закапать первая капель, с детства любимые звуки весны. Он убедился, что до капели было еще далеко, и все же ощущение весны как-то согрело Гаязова.