Вот теперь обратимся к тому, с чего начали данную часть повествования — к рождению, по предстательству Серафима Саровского, Наследника, названного в честь Царя Алексея Михайловича. Через несколько месяцев после этого радостного события, в разгар Японской войны, в начале революции и разговоров о Патриаршестве, в начале 1905 г. у Царя и Царицы возникли порыв и идея, которыми объясняется очень многое, во всяком случае, самое главное во всей их прекрасной жизни. Венценосные Супруги, разумеется, в глубоком секрете, обратились к С.-Петербургскому митрополиту Антонию (Вадковскому) за благословением на то, чтобы им всецело посвятить себя служению Богу, постригшись в монашество! Государь при этом желал оставаться Регентом до совершеннолетия Наследника Царевича Алексея. Антоний уклонился от благословения на такой поразительный и для него совершенно неожиданный шаг, сославшись на большую опасность дела в связи с войной и начавшейся смутой. Тогда и до недавнего времени об этом не знал никто. Сведения сообщил проф. М. В. Зызыкин (со ссылкой на мемуары очевидца события — товарища (заместителя) обер-прокурора Синода того времени) в докладе о Предсоборном присутствии 1906 г., опубликованном русской газетой «Наша страна» (Буэнос-Айрес, Аргентина) в номере за 21 января 1950 г. Как видно, Государь не удовлетворился ответом митрополита, хотя по смирению настаивать на своём не стал. В марте 1905 г. участники весенней сессии Синода — виднейшие архиереи Русской Церкви представлялись Государю. Они уже решили ходатайствовать о созыве первого (за 200 с лишним лет!) Поместного Собора Церкви с тем, чтобы восстановить Патриаршество и избрать Патриарха. В радушной беседе с ними Николай II сказал, что сам «много думал» об этом, изучил и текущую литературу вопроса и «историю патриаршества на Руси и его значение в дни великой смуты междуцарствия (1612 г.) и пришёл к заключению, что время назрело и что для России, переживающей новые смутные дни, Патриарх и для Церкви и для государства необходим», и спросил их, намечен ли ими кандидат в Патриархи? Архиереи неопределённо промолчали, конкретного кандидата ещё не наметилось. Тогда Государь спросил, а что если он сам предложит им кандидата? «Кто же он?» — заинтересовались епископы. «Кандидат этот — я, — ответил Царь. — По соглашению с Императрицей я оставляю Престол моему сыну и учреждаю при нём регентство из Государыни Императрицы и брата моего Михаила, а сам принимаю монашество и священный сан, с ним вместе предлагая себя вам в Патриархи. Угоден ли я вам? И что вы на это скажете?» Поражённые столь неожиданным предложением синодалы молчали. Подождав несколько мгновений, Государь окинул их пристальным взглядом, молча встал, поклонился и вышел. Сведения об этом сообщены были вскоре (без указания имени источника) С. А. Нилусом в книге «На берегу Божьей реки» (С.-Фр., 1969, т. II, гл. IV), а затем подтверждены участником беседы с Царём владыкой Антонием (Храповицким), а также — независимо от него — флигель-адъютантом Государя графом Д. С. Шереметьевым, с которым Царь лично делился своим замыслом, а также независимо от них — тем же видным синодальным чиновником, воспоминания которого приводит проф. Зызыкин в уже упомянутой публикации.

Сведения потрясающие! Их можно было бы расценить как невероятные, если бы мы не знали теперь, чем наполнилась глубоко верующая душа Государя после Сарова, и что вообще есть Русская Душа и Душа подлинно обратившихся к Православию Русских Царей!

Для Государя Николая II воссоздание Патриаршества не было делом простой перемены формы церковного управления!» «Просто Патриарх» вместо Синода — это ничего не даёт, как показала история советской церкви с 1927 г., по наши дни. Глубоко изучивший историю Патриаршества и принявший идеи взаимоотношение церковной и царской власти Святейшего Патриарха Никона, Царь Николай II понимал, что вся суть дела в том, чтобы Патриарх был таким же главою России, как Царь, только — в духовной области жизни страны, чтобы вместе они отвечали за судьбы России, имея каждый преимущество в своей сфере. Получалось неслитное, но и нераздельное единство церковной и царской власти, соответствующее различию природ Церкви («Царства не от міра сего», по слову Христа) и государства (- царства «от міра»). Это как дух и плоть в едином человеческом существе, или как разум духовный (сердечный) и рассудок плотский (мозговой). Сравнений может быть (и бывало!) много. Такое единство, как мы помним, было на Руси искони, и оно обезпечивало особую крепость всего организма Великороссии. На практике, в условиях XX в., такие взаимоотношения Патриарха и Царя влекли за собою переделку всей системы церковных и государственных учреждений, их теснейшего взаимодействия, взаимопроникновения, подобно тому, как было в XVII в. Самым важным должен был стать первый переходный период этого грандиозного преобразования. Во главе Церкви, Патриархом, должен был стать человек, пользующийся безспорным единодушным признанием народа, имеющии опыт ведения больших государственных дел и имеющий реальную власть вести и эти и церковные дела. В среде русских архиереев такого человека не было. Почти все они пользовались любовью народа, но каждый — в своей епархии, не во всероссийском масштабе. Среди них одни были учеными, другие — молитвенниками, третьи — отличными управляющими, но не было, пожалуй, никого, кто соединял бы все эти качества вместе. И уж совсем не было такого, кто имел бы достаточный опыт и власть в важнейших делах государства.

Таким человеком тогда был только сам Государь Николай И. Он это понял, увидел и в опасный момент новой смуты, начавшейся в 1905 г., решил взять на себя руководство великим преобразованием жизни, полную ответственность за него! Можно представить, что получилось бы в случае осуществления замысла. Воссоздалась бы не только симфония церковной и царской власти (хотя и это очень важно само по себе), воссоздался бы, минуя «общественность», и столь нужный совет Царя с Землёй (через Церковь). В то время Церковь ещё не была декоративным учреждением, просто «милым сердцу» за образы родной старины, хранимые ею; она была великой общественной силой и от неё исходили действительные и действенные Божии силы, силы Духа Святаго, которыми реально жил и дышал народ! Поскольку первое время, до совершеннолетия сына, Царь, став Патриархом, фактически продолжал бы править страной, он соединил бы в своём лице силы Церкви и силы государственной власти (со всеми её учреждениями). Тогда возникло бы то положение, которое Промыслом Божиим имело место при первом Романове. Патриарх-отец (Филарет), а Царь — его родной сын (Михаил). Несомненно потом это повторило бы и положение, имевшее место при Алексее Михайловиче и Патриархе Никоне, до их разлада, — то есть полное духовное родство, где Патриарх — духовный отец, а Царь — духовный сын его, по совершенно добровольному влечению.

Смыкалась связь времён!..

Великороссия могла вернуться в то состояние, в котором, в XVII в., она была не только — Третий Рим, но ещё и Новый Иерусалим! Но теперь, в XX в., это был бы Новый Иерусалим, оснащённый всей мощью современной индустрии и вооружений, уже, как мы видели, возымевший реально власть влиять на дела міровые (если только не руководить ими!), міром знаемый и признаваемый, как одна из самых великих держав! Ради этого Русский Царь и Царица, безгранично любящие друг друга, молодые (ему шёл 37-й, а ей — 33-й год!) согласились прекратить супружескую жизнь, пожертвовать ею... Прав был владыка Антоний (Храповицкий), когда вспоминая ту беседу с Царём, восклицал: «Нам надо было бы в ноги ему! А мы... промолчали!»

Царь понял, что не только мірская, но и церковная общественность в лице иерархии Церкви не готова принять его предложения, не может понять сейчас значение замысла и оценить перспективу, не созрела. А настаивать на своём Царь не мог, т.к. в этом случае принятие его воли не было бы свободной волей, желанием самой Церкви, а снова — актом её подчинения, что лишало бы смысла всё задуманное им преобразование. Ему оставалось одно — ждать. Поэтому Государь, разрешив и одобрив начало работы по подготовке Поместного Собора с выборами Патриарха в виде открывшегося по его указу в 1906 г. Предсоборного совещания, вместе с тем откладывал созыв самого Собора на неопределённое время. К тому находились и вполне уважительные внешние причины, — сперва смута 1905-1907 г.г., потом начало войны в 1914 г... Но теперь можно с большой вероятностью сказать, что не в этих только причинах было дело: подав идею великого плана, Государь ожидал, когда она овладеет сознанием самой иерархии.

А Российские архиереи, словно напуганные тем, что Царь станет Патриархом, не сговариваясь, молчали и обсуждали всё, что угодно, только не это предложение, тем паче, что сам Государь больше никогда не возвращался к нему.

Для него же помимо прочего, всё осложнилось тем, что у столь долгожданного и поистине Богом данного Наследника Алексея обнаружилась опаснейшая и неизличимая болезнь гемофилия, выражающаяся в крайне слабой свёртываемости крови, так что каждый ушиб или царапина вызывали внутреннее кровоизлияние с ужасными, нестерпимыми болями, грозившее каждый раз смертью. Чтобы не вызывать волнений по этому поводу, болезнь до времени держали в строгом секрете. Наследник же возрастал наредкость живым, добрым и умным мальчиком. Старшие сёстры очень любили его, как, впрочем, и вся Семья, и вообще все, кто мог с ним общаться. «Солнечный луч», — так называла его мать, «Светлый Отрок» — назовёт его история. Он с детства стал страдальцем. Страшные боли во время обострения болезни лишали его всех сил, из детских уст в таких случаях вырывались сердечные молитвы или только одно слово: «Мама!...» Несмотря на это, Государь и Государыни согласились с воспитателем-швейцарцем Пьером Жильяром, что Наследник должен воспитываться в условиях достаточной свободы движений, ручного труда, игр, а не в изоляции от всего этого, дабы не стать личностью неполноценной, ущербной. Он с детства приобщался к правилам духовной жизни и благородного поведения. Однажды, зимой 1915 г., когда Государь ненадолго приехал в Царское Село провести время с Семьёй, дети пошли с ним играть в снежки. Алексей Николаевич, расшалившись, подкрался и бросил снежком в спину сестре Татиане. «И не стыдно тебе, Алексей? — сказал отец.-Ты поступаешь, как немец. Нападать на беззащитного человека сзади — это низко, это подло; предоставь это немцам». Цесаревич никогда больше не повторял ошибки. Все царские дети обладали, конечно, каждый своими особенностями, но всех объединяла взаимная любовь, редкостная чистота души, простота сердца, вера, так что Государыня имела основание говорить, что «все они — как один человек». Царские дочери, повзрослев, стали приглашаться на некоторые дипломатические приёмы, где изрядно скучали, но не были ни на одном балу! Старшую, Ольгу Николаевну, сватали в 1914 г. за румынского принца, ставшего потом и королём, но она отказалась выйти замуж, заявив, что она — русская и хочет всегда оставаться в России. Царские дети не учили немецкого языка, но только английский и французский. Любовь к Родине у всех детей была не только от отца, но и от матери. Россию Государыня называла — «моя Родина». 2/15 марта 1918 г. из заточения в Тобольске Императрица писала: «А немец перед дверью!! И все смотрят на Брата, как на спасителя — Боже, до чего дошли, что ждут врага, чтобы избавить их от внутреннего врага. И кто во главе послан? Брат... Понимаете!». Речь идёт о родном брате Государыни великом герцоге Эрнсте-Людвиге Гессен-дармштадтском, который тогда был во главе немецкого командования. 2/16 марта того же года Государыня писала: «Такой кошмар, что немцы должны спасти всех и порядок наводить. Что может быть хуже и унизительнее, чем это? Боже, спаси и помоги России! Один позор и ужас.... Совершенно нашу горячо любимую Родину общипали... Не могу мириться, т.е. не могу без страшной боли в сердце это вспоминать. Только бы не больше унижения от них, только бы они скорее ушли». 20 декабря 1917 г. Царица писала А. А. Вырубовой: «... Чувствую себя матерью этой страны и страдаю, как за своего ребёнка, и люблю мою Родину, несмотря на все ужасы теперь и на все согрешения. Ты знаешь, что нельзя вырвать любовь из моего сердца и Россию тоже, несмотря на чёрную неблагодарность к Государю, которая разрывает моё сердце, — но ведь это не вся страна». Подобных высказываний в сугубо личных письмах Царицы очень много. Когда в начале 1918 г. до Царственных узников дошёл слух, будто Германия старается их освободить, Государыня сказала, что лучше останется в России «поломойкой», чем примет вражескую помощь. Когда в том же году во время переговоров с немцами в Брест-Литовске один русский стал говорить представителю Германии, что немцы должны спасти Царскую Семью, хотя бы ради Императрицы, тот раздражённо ответил: «Вы, русские, странные люди... У нас в правительстве всем известно, что ваша Императрица считает себя настолько русской, что никогда не примет нашей помощи!»