В виду исключительной и чрезвычайной важности дела мы должны ещё раз спросить себя: почему именно этот пункт «конструкции» оказался самым слабым? И ещё раз ответить: потому что он был изъеден ржавчиной масонства, его пропагандой. Тогда ещё вопрос: как это стало возможным в Российской Императорской армии? И ещё раз — ответ: только так, что со времён Петра I, через занесённое в Россию масонство, идеологический идол «служения России, Отечеству» был вознесён в сознании дворянства и наипаче — служилого, военного, превыше понятия служения Богу и Царю, как того требовал и прямой, и духовно-таинственный смысл Присяги, даваемой военными лично не абстрактному, а данному, конкретному Государю пред Богом! Императоры ХІХ-го столетия не уделили должного внимания этой опасности, или не смогли уничтожить это идолопоклонство. Воистину, последний из них, Государь Николай И, теперь сполна расплачивался, «страдал за ошибки своих предшественников».

Видя крайнюю опасность положения, Царь в 0 часов 20 минут ночи с 1-го на 2-е марта послал генералу Иванову, уже достигшему Царского Села, такую телеграмму: «Прошу до моего приезда и доклада мне никаких мер не предпринимать». Возможно, обрадованный таким текстом Рузский, за спиной Государя своей властью против воли Царя тут же отменил отправку войск Северного фронта в поддержку Иванову и приказал вернуть уже отправленные на Петроград военные эшелоны. В те же часы Алексеев из Ставки именем Государя, но без его ведома и согласия, приказал вернуть все ранее отправленные на Петроград части Юго-западного и Западного Фронтов и прекратить погрузку тех, что только начали грузиться. С болью вспоминали верные офицеры Преображенского полка (и иных частей!), как им пришлось подчиниться этому приказу. Они не знали, что это — не приказ Царя, что их обманул Алексеев!

Далее пошло всё катастрофически быстро. Государь согласился на «ответственное министерство». Но, когда об этом сообщили в Петроград Родзянко, тот ответил, что этого уже мало: для спасения России и Династии, доведения войны до победы все (кто — все?!) требуют отречения Государя Николая II от Престола в пользу своего сына Цесаревича Алексея, при регенстве над ним Великого Князя Михаила. При этом Родзянко снова без зазрения совести врал Алексееву и Рузскому, будто Временное Правительство полностью контролирует обстановку, что «только (его) одного (т.е. Родзянко) все слушают»... Он скрывал, что «все» (то есть Совет прежде всего) как огня боятся возвращения Царя в столицу! Ибо не уверены даже во взбунтовавшихся резервистах, а уж если хоть одна боевая часть (хотя бы дивизия) прибудет с фронта — им всем и революции конец! Каковым было действительное положение Временного Правительства, можно видеть, к примеру, из того, что Совет уже 1-го марта выселил его из просторных помещений Таврического дворца, которые занял сам, в более тесные комнаты, отказал Родзянко в предоставлении поезда для поездки к Царю на переговоры, сам Родзянко вынужден был просить Совет давать ему двух солдат для хождения на почту, т.к. по дороге «правителя России», которого будто бы все слушаются, могли избить или совсем прибить... Один из главных заправил Совета тех дней Суханов (Гиммер) в своих записках передал точную общую картину положения вещей. Оказывается, «прогрессисты» Думы в ту самую ночь на 1-е марта униженно просили Гиммера, Нахамкеса, Александровича разрешить им создать «правительство». Гиммер пишет: «Следующее слово было моё. Я отметил, что стихию можем сдержать или мы, или никто. Реальная сила, стало быть, или у нас, или ни у кого. Выход один: согласиться на наши условия и принять их, как правительственную программу». И Временный Комитет (- будущее «правительство») согласился! Даже Гучков (!) отказался участвовать в таком правительстве. Он вошёл в него позднее, когда большевики разрешили им поиграть перед публикой в некоторую самостоятельность и мнимую «независимость» от Совета.

... А Родзянко врал и обманывал генералов, т.к. это вменялось ему в прямую обязанность «старшими братьями»: любыми мерами в тот момент им нельзя было допустить прибытия воинских частей и Царя в Петроград!

В 10 ч. 15 мин. утра 2-го марта 1917 г. Алексеев по своей личной инициативе разослал всем командующим фронтами и иным самым крупным военачальникам телеграмму, где передавая то, что говорил Родзянко о необходимости отречения Государя ради спасения Монархии, России и армии, для победы над внешним врагом, прибавлял и лично от себя (как бы подсказывая ответ): «Обстановка, по-видимому, не допускает иного решения». К 2-м часам 30 минутам 2-го марта были получены ответы командующих. Великий Князь Николай Николаевич ответил, ссылаясь на «роковую обстановку»: «Я, как верноподданный (?!) считаю по долгу присяги и по духу присяги (?!) необходимым коленопреклоненно молить Ваше Императорское Величество»(...отречься). Генерал Брусилов (будущий большевицкий «инспектор кавалерии») тоже ответил, что без отречения «Россия пропадёт». Генерал Эверт выразил мнение, что «на армию в настоящем её составе при подавлении безпорядков рассчитывать нельзя». Это было неправдой! Армия в целом, а некоторые части — особенно, была предана Государю. Масонская и революционная пропаганда в ней действительно велась, но не имела нужного успеха, пока Царь оставался во главе своей Армии. Генерал Сахаров, понося на чём свет стоит Думу («разбойничья кучка людей,... которая воспользовалась удобной минутой»), тем не менее, «рыдая, вынужден (был) сказать, что отречение наиболее безболезненный выход»... К этим ответам Алексеев присоединил и своё мнение также в пользу отречения Царя. Только командующий Гвардейской Кавалерией генерал Хан-Гуссейн Нахичеванский (мусульманин!) остался верен Православному Российскому Самодержцу! «Прошу Вас не отказать повергнуть к стопам Его Величества безграничную преданность гвардейской кавалерии и готовность умереть за своего обожаемого монарха», — гласил его ответ Алексееву. Но последний этого ответа в Псков Царю не передал. Как не сообщил и о том, что находившийся в Ставке адмирал Русин фактически обвинил Алексеева и его помощника генерала Лукомского в «измене» когда те предложили адмиралу подписать текст общей телеграммы Государю от имени всех командующих с мнением о необходимости отречения. Потом Русин добровольно откажется служить врагам России и уйдёт со своего поста. Так что тогда были ещё и такие, вполне верные Царю начальники, а не только изменники, вроде Алексеева, Лукомского, Рузского, Данилова, или вроде генералов Брусилова, Поливанова, Маниковского, Бонч-Бруевича, Клембовского, Гатовского, Болдырева и других, пошедших в угождение и к большевикам. В 10 ч. утра 2 марта Государь говорил с Рузским относительно отречения: «Если надо, чтобы я отошёл в сторону ради блага России, я готов, но я опасаюсь, что народ этого не поймёт»... В это время принесли текст телеграммы Алексеева командующим. Решено было подождать ответов. К 3 часам дня ответы пришли из Ставки. Рузский в сопровождении Данилова и Савича явился с текстом телеграмм в вагон Государя. Царь, по воспоминаниям Данилова, «казался спокойным, но был бледнее обыкновенного: видно было, что он провёл большую часть ночи без сна. Одет он был в тёмно-синей черкеске, с кинжалом в серебряных ножнах на поясе». Сев за стол, Государь стал слушать Рузского. Тот сообщил сведения о событиях за истекшие часы и подал Царю ответы командующих. Царь прочитал. Рузский «отчеканивая каждое слово» начал излагать своё собственное мнение, состоявшее в том, что Государь должен поступить так, как советуют генералы. Царь спросил мнения присутствовавших. Данилов с Савичем сказали то же, что Рузский. «Наступило гробовое молчание, — пишет Данилов — Государь видимо волновался. Несколько раз он безсознательно взглядывал в плотно завешенное окно вагона». Мать Государя вдовствующая Императрица Мария Фёдоровна потом, со слов сына, утверждала, что Рузский даже дерзнул сказать: «Ну, решайтесь!».

О чём думал в эту минуту Государь? По словам другого современника событий. Царь «ясно сознавал, что генерал Рузский не подчинится Его приказу, если он велит подавить мятеж, бушующий в столице. Он чувствовал, что тайная измена опутывала Его, как липкая паутина». Императрица, как только ей стало известно, что Государь во Пскове, выразилась предельно точно: «Это западня!» Данилов продолжает: «Затем встав и быстро повернувшись в нашу сторону (Царь), перекрестился широким крестом и произнёс: «Я решился... Я решил отказаться от Престола в пользу своего сына Алексея!... Благодарю вас всех за доблестную и верную службу. Надеюсь, что она будет продолжаться и при моём сыне...» Точно камень, давивший нас, свалился с плеч. Минута была глубоко торжественная. Поведение отрекшегося Императора было достойно всякого преклонения.»

Минута была роковая. Для самих же изменников-генералов. Они потом получат от большевиков и от Бога каждый — своё. Но это было роковой минутой и для всей России!

В этот именно день, 2 марта 1917 г. Государь записал в своём дневнике: кругом измена, и трусость, и обман».

Но, осознавая это, Царь был убеждён, что это измена — лично ему, а не Монархии, не России! В том же самом были искренне убеждены генералы: они полагали, что, изменяя Царю не изменяют Монархии и Отечеству, но даже служат им, действуют на подлинное их благо!... Но предательство и измена Божию Помазаннику — это измена всему, что им возглавляется. Масонское сознание генералов, упоённых своей кажущейся «реальной властью» над армией, не могло подняться даже до такой простой духовной истины! А между тем, изменникам уже изменили, предателей предали, обманщиков обманули! Уже на следующий день, 3 марта, генерал Алексеев, получив более подробные сведения о том, что происходит в Петрограде, воскликнул: «Никогда не прощу себе, что поверил в искренность некоторых людей, послушался их и послал телеграмму главнокомандующим по вопросу об отречении Государя от Престола!»... Подобно сему и генерал Рузский быстро «потерял веру в новое правительство» и, как пишут о нём, «глубоко страдал нравственно» о своём разговоре с Царём, о днях 1 и 2 марта «до конца своей жизни» (а конец наступил в октябре 1918 г. когда большевики прикончили Рузского на Северном Кавказе). Но не приходится нам умилиться этими запоздалыми «страданиями» и «прозрениями» генералов (и некоторых Великих Князей — тоже). Им не нужно было ни владеть информацией, ни быть особо прозорливыми или мудрыми, им нужно было быть просто верными присяге — и больше ничего! Прав один из исследователей генеральской измены В. Кобылин, что никакие поздние «сожаления» и даже подвиги на полях Гражданской войны не могут смыть пятна вечного позора с предателей-военачальников. «Мир не слыхал ничего подобного этому правонарушению, — пишет он. — Ничего иного после этого, кроме большевизма, не могло и не должно было быть... Русский Царь предан... Предана вся Россия... Предана Армия, и она после этого тоже предаст. Следствием актов Алексеева и главнокомандующих будет «Приказ № 1» (Совета), безпрекословно выполненный тем же Алексеевым...» Вся эта «цепная реакция» измен и обманов обусловлена, по верному слову Н. Павлова, «связью Царей с Православием и народом и актом помазанничества Богом. Перед... прошлым и будущим (России) Государь стоял один, — говорит Павлов — Ни на одного Монарха ещё никогда не ложилось бремя подобного решения, т.к. нет более великой и важной страны, как Россия...» Архимандрит Константин (Зайцев) добавляет: (Россия) «вообще перестала существовать как некая соборная личность» — Чрезвычайной важности наблюдение! Хотя, вопреки мысли о. Константина, это произошло не сразу, не в момент отречения.