Полагают, что мысль о созданьи Опричнины подала Государю его жена Мария Темрюковна, посоветовав окружить себя отрядом особенно верных стрелков в 1000 человек. Такой совет мог от неё исходить. Но мы видим, что всё учрежденье Опричнины выходило далеко за рамки только этой мысли о верной охране! И если чьими-то советами оно вдохновлялось, то иными, уже совсем не восточной женщины! Как набиралось войско опричников или кромешников? Царь вместе с князем Афанасием Вяземским, Алексеем Басмановым, а также Григорием Плещеевым-Бельским (не из рода князей Бельских), более известным по прозвищу Малюта Скуратов, другими любимцами принимали различных молодых людей из числа распутных и «готовых на всё», при этом безвестность происхождения являлась особо желательной («кто был ничем, тот станет всем»). После расспросов о родственниках, знакомых, о связях, от принятых в войско требовали под присягой верно служить Государю, не дружить с земскими, доносить на изменников, не знать ни отца, ни матери, знать одного Государя. Можно вспомнить, что задолго до учрежденья Опричнины с князя Владимира Старицкого была под крестным целованием взята подписка, в которой он, в частности обязывался доносить на свою родную мать княгиню Евфросинию, — не только о возможных её действиях против Царя и его Семейства, но и о всех её семейных разговорах, где было бы нечто неодобрительное о действиях или словах членов Царской Семьи!... Принятым в опричное войске жаловались земли, деньги, подарки. Они одевались в чёрные одежды, к сёдлам привязывались собачья голова и метла (- знаки борьбы с крамолой). Так было набрано 6000 человек. Из них, а также из иных, не военных, опричников было отобрано 300 человек «самых злейших», которые составили непонятное братство, как бы монашеский Орден. В Александровой слободе свой дворец Царь даже хотел превратить в монастырь для этого братства. Для него был написан Иваном IV «Устав», — распорядок богослужений и трапез. Им была продумана особая форма. Поверх дорогих, шитых золотом, с собольей отделкой одежд, братья должны были носить убогие монашеские рясы. Так одевался и Царь. «Злейшим» он роздал скуфьи (головные уборы монахов).

Иван IV назначил себя Игуменом братства, князя А. Вяземского — Келарем, а Малюту Скуратова — Параэкклезиархом, т.е. пономарём. Рано утром, затемно, все шли на молитву в Церковь. Царь сам читал и пел на клиросе и при этом так усердно делал земные поклоны, что до крови расшибал себе лоб. Потом посещали обедню. Потом отправлялись к трапезе. За трапезой все ели, а Царь, стоя, читал, по монастырскому обычаю, жития святых или поучения на данный день. Закончив трапезу, опричники шли раздавать остатки пищи нищим, а Царь садился за стол. Здесь он с приближёнными любил разговаривать об истинах Православной Веры. Потом ехал в темницу пытать и убивать заключённых, что делал нередко сам. Вид мучения, крови и смерти доставляли Царю великое утешение; он возвращался повеселевшим и исполненным свежих сил. Вечером тоже все были на богослуженьи, а затем или шли отдыхать, или часто — пировать, предаваться развратным оргиям, и оргиям кровавых безпричинных убийств и пыток. Для пыток был создан целый набор орудий (сковороды, котлы для варки людей, щипцы, молотки, иглы для втыканья под ногти и т.п.). Нередко людей замуровывали в стены живыми. Вместе с этим и одновременно церкви в Александровой слободе украшались золотом, снабжались драгоценной утварью, и сияли внешним благолепием!... Так Царь и 300 опричников стали оборотнями, создав под видом богомольного Православного братства Орден извергов и кровопийц, о безумьях которых мы ещё скажем. Такого на Руси никогда не бывало!

Казни Царя начались 4 февраля 1565 г., сразу по возвращении в Москву. По ложному обвинению, как сообщники Курбского, якобы хотевшие умертвить всю Семью Государя и его самого, были казнены славный воевода князь Александр Горбатый-Шуйский вместе с семнадцатилетним сыном Петром. Шли на казнь, взявшись за руки. Подойдя к плахе, сын хотел первым принять смерть, но отец отстранил его («да не зрю тебя мертваго») и ему отрубили голову. Взяв её, сын Пётр поцеловал главу своего отца и, просветившись лицом, весело отдал себя палачу. В тот же час князя Димитрия Шевырева посадили на кол. Он мучился целый день. Изнемогая, укреплялся молитвой, пел вслух канон Иисусу Христу, и тот же день обезглавлены были князь Пётр Горенский, князь Иван Сухой-Кашин, окольничий Головин, Пётр Ховрин. Так начали погибать поистине лучшие люди России! Тогда, наконец, соизволили объяснить, почему же «злодеи» Сильвестр, Адашев, Курбский и их соумышленники хотели «извести» Царя и его Семью. Оказывается, потому, что хотели посадить Царём князя Владимира Андреевича Старицкого (вспомнились споры 1553 г. во время болезни Царя)!... Опалам, казням, лишенью имущества пошли подвергаться все, кто был хоть в каком-то (не только прямом) родстве с князем Владимиром, или в личной дружбе с ним. Затем стали казнитьпо вымышленным обвинениям самых видных деятелей. Так, старец вельможа конюший Иван Петрович Фёдоров был заподозрен в том, чего и в мыслях не имел, — свергнуть Ивана IV и самому стать Царём... Иван Ужасный над ним покуражился. Он велел одеть Фёдорова в царскую одежду, дал ему сам в руку державу, посадил на свой трон, поклонился низко («здрав буди, Великий Царь Земли Русския!»), а затем ударил в сердце старика ножом. Опричники стали дорезывать Федорова. Казнили в этой связи князей Ивана Куракина-Булгакова, Димитрия Ряполовского, трёх князей Ростовских. Полководцы — князья Пётр Щенятев (уже постригшийся в монашество) и Иван Турунтай-Пронский, также почтенный старик, были убиты без следствия. Казначея Тютина вместе с женой, двумя сыновьями младенцами, двумя дочерьми — девушками порубил на куски брат Царицы — черкес Михаил Темрюкович.

Иногда на пиру Царь бывал грустен, вино «не шло». Тогда вдруг он вскрикивал страшным голосом «гойда!» и все вскакивали из-за стола, зная что сейчас начнётся особое удовольствие. Так, однажды прискакали ночью в темницу, где содержались литовские пленники, и стали рубить и колоть беззащитных. Один попытался сопротивляться, но его зарубил сын Царя Иван, любивший, как и отец, такие кровавые потехи. Поэтому совсем не случайно, что впоследствии был он убит своим же отцом... В другой раз на пиру за какое-то неудачное слово Царь ударил кинжалом одного из любимых шутов, тот упал. К нему вызвали врача, который установил, что несчастный уж мёртв. Царь махнул рукой, назвал покойника «псом» и продолжал веселиться. Среди опричников иногда попадались люди хоть и лихие, но неплохие. Одному из таких Царь протянул чашу хмельного мёда, а тот ответил, что мёд этот смешан с кровью. Иван IV воткнул в дерзкого острый свой посох. Молодой человек спокойно перекрестился и умер. Однажды Царь с дружиной опричников проехали по Москве и забрали в домах знатных людей, дворян и купцов их жён. Царь отобрал себе лучших, остальных дал опричникам. Всю ночь «гуляли» по Подмосковью, глумились над ними, всех изнасиловали и под утро всех развезли по домам. Некоторые от стыда и потрясения умерли. Царь похвалялся иноземцам, что сам лично лишил невинности тысячу девиц и тысячи своих детей, рождённых от блудных связей, убил.

Царский двор наполнился колдунами, волхвователями и скоморохами с медведями. Медведей использовали для поеданья людей и некоторых потех. Так, глядя на толпу москвичей, гуляющих в праздничный день. Царь любил неожиданно выпускать к ним голодных медведей и веселился, глядя, как кого-то терзали звери, как другие в страхе бежали от них. Потом всем пострадавшим давалась щедрая денежная награда. Всё это было уже не борьбой с крамолою, а утверждением своей вседозволенности. Тогда, мы имеем здесь дело не с утверждением Православного Самодержавия Российских Царей, а с прообразованием власти антихриста.

Опричники стали грабить и притеснять всех. Вошло в обычай, что опричник мог любого привлечь к суду за мнимое «оскорбление» с тем, чтобы суд взыскал с неповинного нужные опричнику деньги. Нередко опричники подбрасывали что-нибудь в лавку купца, затем приходили с судебным приставом и находили своё как бы украденное купцом. Чтобы избегнуть казни, купец отдавал опричнику всё, вконец разоряясь... В судах опричники всегда должны были быть правы. Обидеть опричника — значило обидеть, или оскорбить самого Царя!... А казни всё множились. Теперь уж чаще всего и видимость осуждения почиталась ненужной. По доносам «братьев» — опричников, с согласия Ивана IV служилых дьяков, шедших утром в свои приказы, убивали прямо на улицах, среди бела дня... Никто, никогда и нигде не мог чувствовать себя спокойно и в безопасности. Опричники знали, что пользуются «любовью» Царя лишь в случае, если постоянно доносят. Поэтому постоянно они должны были придумывать различные преступления, как бояр и князей, так и любых других. Ненависть народа к опричникам и Опричнине становилась всеобщей и сильной. Они могли держаться исключительно «оправданьем» нужды бороться с боярской крамолой. Крамол никаких давно уже не существовало. Тогда их выдумывали. Были случаи, когда опричники, посланные в войска с царским указом убить на месте «крамольных» воевод, находили последних уже убитыми в сражении... за Царя!

В такой обстановке в 1566 г. запросился на покой в монастырь Митрополит Афанасий. Царь хотел, чтобы место его занял архиерей, отличившийся святостью жизни, и в то же время послушный Царю. Оказалось сие невозможным! Поначалу был вызван архиепископ Казанский Герман («осифлянин», значит, как будто верный сторонник Царя). Но он в первых же разговорах с Иваном IV стал намекать на недопустимость безвинных казней и напоминать о Страшном Суде. Его удалили. Вызвали из Соловецкого монастыря знаменитого игумена Филиппа. Он был из рода бояр Колычевых и в детстве лично знаком Ивану IV. Филипп давно славился подвижнической жизнью и тем, что сумел необычайно благоустроить Соловецкий монастырь, придумав там хитроумные устройства для мельниц, для изготовления кирпичей, для иных работ, наладив с помощью точных расчётов осушенье болот, орошение земель каналами, иные машины и механизмы. Филипп ни за что не хотел становиться Митрополитом в условиях Опричнины. Но его уговаривали собратья — архиереи, стараясь внушить, чтобы он не противоречил Царю, «ради пользы Церкви». Уговаривал и сам Царь. Сошлись, наконец, на том, что Филипп не станет вмешиваться в дела Государева Двора, то есть Опричнины, но не отступит от права «печаловаться» о невинных. Филипп стал Митрополитом Московским и всея Руси. Ненадолго. Он, конечно, не мог видеть ужасные зверства и безобразия и молчать. Однажды Царь вместе со «злейшими» явился на Богослужение в «орденских» одеяниях. «В сем виде, в сем одеянии странном не узнаю Царя Православного», — сказал Митрополит Филипп, — не узнаю и в делах царства..... Мы здесь приносим безкровную жертву Богу, а за алтарём безвинно льётся кровь христианская. Отколе солнце сияет на небе, не видано, не слыхано, чтобы Цари благочестивые возмущали собственную державу столь ужасно». «Что тебе, чернецу, до наших царских советов», — возмущался Иван IV, — "Одно тебе говорю, отче святый, молчи и благослови нас!» Но верный служитель Христов, истинный пастырь врученных ему душ человеческих, в том числе и души Царя, Митрополит Филипп не молчал. «В самых неверных, языческих царствах есть закон и правда, есть милосердие к людям, а в России нет их! Везде грабежи, везде убийства, — и совершаются именем Царским». «О Филипп! — в ярости отвечал Иван Ужасный, — нашу ли волю думаешь изменить! Не прекословь державе нашей, да не постигнет тебя гнев мой, или сложи свой сан!» Митрополит заметил: «Не употреблял я ни просьб, ни ходатаев, ни подкупа, чтобы получить сей сан. Зачем ты лишил меня пустыни?... Я пришлец на земле и за истину благочестия готов потерпеть и лишение сана и всякие муки». Царь-оборотень приходил в исступление: «Чернец! Доселе я излишне щадил вас, мятежников; отныне буду, каковым меня нарицаете» (то есть Ужасным). После этого разговора, кстати, и совершено было массовое изнасилование жён знатных людей, дворян и купцов. Были нарочно устроены и новые казни.