Опричнина в целом — отголосок «коммунистических» сект Европы. Что такое опричные земли и землевладение? По существу, это обобществлённые, отнятые у местных владельцев (или ничейные) земли, сосредоточенные в руках государства в лице Царя, который даёт их на время, кому хочет. Конечно, такой социализм, по необходимости, — феодальный. Но это ведь именно социализм! Опричники знают, что они не хозяева тех поместий, которые им пока пожалованы (в любой момент их могут отнять!). Опричники поэтому и не заботятся о них, нещадно обирают крестьян, насильно сгоняют таковых к себе от соседей, не хозяйствуют сами. Это землевладение быстро приходит в упадок, крестьяне бегут от опричников и на новые земли Казани, где даются особые льготы, и на Русское Поле — южные украины, где строятся, вроде Белгорода, города для обороны от Крыма и осваивают заново Черноземье. Опричные земли уже не дают ни людей, ни доходов.

Всё это вполне выясняется к 1572 г. Опричное войско, смелое только на безоружных, оказывается слабым в боях, что тоже тогда выясняется. Виднейшие опричники — устроители и исполнители кровавых расправ, сами подвергаются казням. Последний крупный злодей «пономарь» Малюта Скуратов погибает в бою в Ливонии в 1572 г... Царь охладевает к своему Ордену. Но самая главная причина развала опричнины коренится в другом.

Мы видели, что это учреждение создавалось не столько для борьбы с действительною опасностью боярской крамолы или своевольным желанием родовитых бояр править Царём, сколько для уничтожения, по совету епископа Вассиана, всех, кто умнее (лучше хоть в чём-то) Царя. Поскольку этот совет был заложен в Опричнину, то она могла работать исключительно по нему. Это значит, что внутри Опричнины всё шло по закону оттеснения или уничтожения лучших, умнейших, более одарённых или удачливых на всех уровнях и во всякое время. Такое учреждение обречено на самовырождение, так как оно способно воспроизводить только всё худшее и худшее, всё более слабое, всё более глупое, всё более бездарное и неспособное...

Так, скукожившись до ничтожества, Опричнина сама себя изжила. И с 1572 г. Царь больше не говорит о ней. Опричное войско снимает былую форму, вливаясь в обычное царское войско. Всё кончается. Продолжается только злобное и блудное беснование Царя. Продолжаются, хотя и не в таком большом числе, казни, а также странные игры в двойничество, или оборотничество. Так, в 1574 г. Иван IV объявляет «Царём» (чаще — Великим Князем) «всея Руси» крещёного Касимовского царевича Симеона Бекбулатовича, а сам именуется «Князем Московским». Симеон живёт в Кремле со всей царской пышностью, от его имени издаются указы. Иван IV живёт на Петровке, ездит скромно «в оглоблях» и паясничает, оказывая Симеону царские почести. В одной из грамот он пишет ему: «Государю Великому Князю Симеону Бекбулатовичу всеа Русии Иванец Васильев со своими детишками Иванцом да с Федорцом челом бьют... (далее идёт прошение о том, чтобы не возбранять желающим «людишкам» идти на службу к Иванцу, а от него бегущих не принимать)... Государь смилуйся пожалуй». Комедия длилась два года. Потом Симеон был отослан в Тверь и Торжок.

Весь этот ужас и маскарад не мог просто так продолжаться. Должно было случиться некое последнее Божие предупреждение, и оно случилось... В ноябре 1581 г. в Александровой слободе произошла ссора между Иваном IV и сыном его Иваном Ивановичем. Больше данных за то, что это случилось не по бытовой причине, а в силу горячего желания Ивана Младшего взять войско и освободить Псков от осады Стефана Батория, к скорейшему миру с которым тогда склонялся Иван IV. Царь разъярился: «Мятежник! Ты вместе с боярами хочешь свергнуть меня!» С острым посохом он бросился на сына. Вступился было новый приближённый Борис Годунов, желая Царя охладить, но получил несколько крепких ранений. Царь-отец всё же ударил в висок своим острым жезлом Царевича-сына!... Через четыре дня 19 ноября 1581 г. Иван Иванович скончался. Горе Царя было сильным. Сын Иван был во всём подобен ему — и в многожёнстве (имел три жены) и в блудодеяниях, и в кровопийствах, имел нрав жестокий и твёрдый, был одарён способностями, короче, был тем, кого на Престоле Московского Царства Иван IV хотел видеть после себя. О втором своём сыне Фёдоре отец говорил, что «то не Царь, а пономарь» (слишком богобоязнен и мягок душой был Федор Иванович).

После краткого периода мук, когда Иван IV, казалось, готов был оставить царство, постричься в монахи, он успокоился и продолжал веселиться, блудить и казнить.

Единственной в те времена отрадой были успехи России в Сибири и далее. Ещё в 1567 г. Царь послал «храбрейших и умнейших казаков» Ивана Петрова и Бурнаша Ялычева с посланием к «неведомым владыкам неведомых народов», в котором предлагал свою дружбу и просил через этих послов познакомить его с их владениями. Петров и Ялычев прошли до Тихого Океана, побывали в Корее, Китае, Монголии и привезли ценнейшее описание Сибири и указанных стран (даже — Тибета), довольно подробные! В 1581 г. от Строгановых за Урал пошёл с казаками Ермак. Хотя он и сложил там свою голову, но успел привести в подданство Московскому Царю обширные Сибирские земли. Старый слепой «царь Сибири» Кучум отказался идти в плен к Ивану IV. Пленён был его племянник Маметкул, непрестанно бившийся с русскими. Его привезли в Москву, с почётом приняли и дали город в кормление.

Начинался 1584-й год. Иван IV тяжело заболел. Гниение внутри и опухоль снаружи производили окрест него смрадное зловоние. Подходило к концу самое длительное царствование, которое, казалось, никогда не кончится... Были в этом царствовании и великие победы и великие поражения, были кое-какие усовершенствования государственной жизни. И была великая борьба стремлении и мыслей, связанных с пониманием того, каков должен быть Самодержец Российский, какова, значит, должна быть и вся Россия? Спор этот — главный в истории XVI столетия. От решенья его зависели судьбы страны и народа. Ярче всего эта борьба мнений выразилась в переписке Ивана IV с князем Андреем Михайловичем Курбским.

Ничего не бывает случайным. Всё промыслительно! Не убеги князь Курбский в Литву, не было бы перед нами замечательной сей переписки... Курбский бежал в апреле 1564 г. и сразу же, в мае написал вдохновенное письмо бывшему своему Государю, объясняя свой побег «гонением прегорчайшим», несправедливым обвинением, упрекая Царя в том, что он «сильных во Израиле побил» (библейское выражение, означающее знатных, заслуженных, почтенных, князей и старейшин), «и воевод, от Бога данных ти на враги твоя, различными смертьми расторгл еси». «Что провинили пред тобою и чем прогневали тя кристьянскии предстатели?» — вопрошает Курбский, имея в виду о. Сильвестра. О казнях верных царских советников Курбский говорит, как о Кроновых жертвах (Кронос — в греческих мифах кровожадный Титан, отец Зевса, истребляющий своих детей).

Незамедлительно, 5 июля 1564 г. Царь Иван IV отвечает на это письмо пространнейшим посланием, где приводит очень большие цитаты из Св. Писания, совершенно отметая все обвинения Курбского, вспоминая вины и преступления против него бояр, утверждая, что казнил только виновных, но никак не невинных, не видя за собой никаких грехов и ошибок, а также высказывая ряд важных мыслей об образе самодержавного правления. Видно, Курбский крепко «зацепил» Царя!

Обмен этими письмами происходит до учреждения Опричнины и начала массовых казней и особенных беззаконий Царя. Курбский отвечает на это «широковещательное и многошумящее писание», как он выражается, крайне лаконично, намекая на невежество Царя в риторике, свидетельствуя о том, что в Литве он, Курбский, научился «аттическому» языку (слогу) и мог бы посрамить Царя в споре, однако полагает, что «недостойне мужем рыцерским сваритися, аки рабам». Письмо не было отправлено из-за крайней опасности для тех, кто мог бы его передать Царю.

Через тринадцать лет (!) в 1577 г., уже после упразднения Опричнины, повоевав многие города в Литве, в том числе и те, где жил Курбский, Иван IV вспомнил о нём и по своей воле написал ему второе послание, короче первого. Оно уже выдаёт некое расстройство сознания и содержит новые самооценки. Царь начинает обращение к князю полным царским титулом (Курбский потом справедливо уличит его в паясничестве, так как подобным образом прилично обращаться Царю к царям, а не к нижестоящим). Царь уже не отрицает грехов своих («паче числа песка морскаго беззакония моя»), называет себя «грешником», «блудником» и «мучителем». Но делает это всё для того, чтобы подчеркнуть, что, несмотря на это Господь дарует ему победы силою Честнаго Животворящего Креста. Царь и в своих грехах винит бояр, в том числе Курбского: «А и з женою (моею) про что меня разлучили? Только бы вы у меня не отняли юницы моея (Анастасии), ино бы кроновы жертвы не было». «А князя Володимера (Старицкого) чего для естя хотели посадити, а меня з детьми известь?»

Иван IV повторяет, что заговорщики во главе с «попом» Сильвестром и «собакой Адашевым» хотели сами царствовать, а Царя держать в подчинении, что и явилось причиной этой борьбы с боярами и многих казней. «Только б есте на меня с попом не стали, ино б того ничево не было: всё то учинилося от вашего самовольства».

Курбский ответил на это послание в несколько приёмов, с двумя дополнениями к основному письму, когда 15 сентября 1579 г. Иван IV потерпел решительное поражение от Стефана Батория и потерял те города, которые раньше взял, в том числе — Полоцк и Сокол. Письмо это уже носит образ как бы приговора Царю. Ответа на него не последовало.